Круглый стол в "Александр-Хауз"
   Выборы в г. Кишиневе: СМИ
   Анализ решения ВС Украины от 20.01.05
   Выборы в Украине: Меморандум
   Выборы в Украине
   Судебная практика: защита Сурина
   КБ "Юниаструм Банк"
   Публикации Сергея Мирзоева
   Советское право и государство:
   Поиск легитимности

   Оранжевые революции:
   кризис легитимности

   Журнал "Вслух о...", #5 2004 год
   Журнал "Вслух о...", #4 2004 год
   Журнал "Вслух о...", #9 2003 год
   Журнал "Вслух о...", #8 2003 год
   Журнал "Вслух о...", #7 2003 год
   Журнал "Вслух о...", спец. выпуск
   Журнал "Вслух о...", #6 2003 год
   Журнал "Вслух о...", #5 2003 год

Сегодня мы представляем не совсем обычный вид литературы - эссе в жанре психологического расследования (жанр в жанре). Интересные и глубокие исследования, написаны по весьма конкретному поводу, но затрагивают многие аспекты психологии людских отношений. Это как раз те исследования, в которых остро нуждаются профессионально действующие юристы - защитники, прокуроры, криминалисты. И также остро в таких исследованиях нуждаются люди, стремящиеся понять других людей, самих себя. Можно назвать эту прозу эссе, можно "pro-fiction", подчеркивая ее профессиональное, экспертное происхождение. Автор произведений, а мы будем публиковать цикл эссе - практикующий консультант-психолог Ольга Лобач. В ее компетенции не только психологический анализ, но и помощь в определении проблемы и в дальнейшем ее разрешении. Само собой разумеется,Коллегия берется защищать имущественные и неимущественные права Ольги Лобач на эти произведения.



Ольга Лобач

БРАТ МОЙ, КАИН.

(Психологическое расследование)

Те, кто действительно хотят изменить свою жизнь, это сделают. Рано или поздно.

У Каина, например, было мало шансов не стать моим палачом. Такова его роль по семейному сценарию. И не стоит обольщаться, что есть семьи, где нет сценария на детей. На детей, друг на друга и на жизнь целиком. Люди иначе жить не могут. Сходят с ума. А иногда есть такие сценарии, в которых кому-то положено сойти с ума.

Люди хотят понимать, что происходит вокруг. Для этого и нужны сценарии. Это – описание типовых ситуаций, происходящих с тобой и с другими вокруг тебя. А культура и есть набор таких сценариев на все случаи жизни, которые помогают узнать, как же все-таки здесь жить и в этих конкретных условиях еще и размножаться. И больше ничего. Культура нужна для того, чтобы люди были и размножались. И она ничего не может сказать о том, каково им будет при этом.

В свое время я все понял про культурные нормы, когда читал книжку про средневековых рыцарей. Не роман, а историческое исследование. Там автор говорил о том, что вполне можно представить какими в действительности были эти самые рыцари, прочитав их устав. Например говорилось, что рыцарь – существо возвышенное и нравственное, а потому в походах рыцарь не должен на привале пить вина, ссориться со своими собратьями, бить плащом об землю и покидать территорию бивака. Из чего несложно представить, как в регулярном порядке вели себя средние рыцари на привале: подвыпив, начинали задирать друг друга, швыряться тяжелыми плащами в гневе, а потом сваливали до утра в ближайшее селенье к местным бабам, в порядке тестостероновой компенсации. Запреты и есть самое адекватное описание человека. Какими мы можем быть – это то, чего еще нет. А какими нам запрещено – это то, что уже есть мы. Хотите знать, кто такие люди? Почитайте уголовный кодекс. И не только уголовный. Мы те, кто делают все то, что там запрещено. Да, скорее всего, единичный человек не сделает всего, что запрещено. Но каждый делает хоть что-то, а вместе - все. Мы – это то, что описано в наших законах. Мы так взаимодействуем друг с другом, вот так взаимодействуем с нами же построенными системами жизни. Вот так выращиваем свое потомство. Достаточно посмотреть семейное законодательство, чтобы узнать, что родители делают со своими детьми. Получается, что чаще всего разводы бывают прежде, чем реальные отношения между супругами завершились. Бывшие муж и жена настолько поглощены переживаниями злобы друг к другу, что не способны организовать жизнь своих детей и это приходиться решать кому-то извне. Если бы люди разводились действительно тогда, когда их отношения закончились, а значит, сильные переживания друг по поводу друга уже прекратились, то не было бы такого большого труда позаботиться о благополучии ребенка. Тем более, что родители-то должны, по идее, лучше знать, что будет хорошо для крошки. Лучше, чем внешний судья. Но оказывается, что просто холодный взгляд судьи лучше способен обеспечить интересы ребенка, чем невменяемые от взаимных претензий и ненависти родители.

Вывод первый. В нашей культуре обычно люди разводятся раньше, чем действительно закончились их отношения. А зачем? Что, вторые браки лучше первых? Далеко не факт. Зачастую только третий или четвертый бывают принципиально иными, чем первый. И то, скорее по возрасту и от усталости. И не всегда - лучшие, по качеству отношений.

О! Вот сейчас самое интересное. А что же такое отношения между людьми. Мы так к этому привыкли, но сказать можем только плохие отношения или хорошие, а что такое отношения между нами – не можем. Ну, большинство не может. Что такое отношения между людьми? Ну, по прямому значению, это какое-то взаимное положение между кем-то и кем-то еще относительно друг друга. В данном случае, скорее всего, между объектами под названием люди. Мы как-то друг относительно друга взаимно располагаемся. А как? Чем плохие отношения, не правильное расположение, отличается от правильного расположения, хороших отношений? Да и где все эти положения находятся? Не висят же в воздухе.

Ладно, на примере. Вот возьмем нашу семью. Очень хорошая семья. У нас хорошие отношения. Муж и жена (они же папа и мама) живут вместе 30 лет и родили за это время двух сыновей. Моего старшего брата Каина и меня. Его, естественно, зовут не Каин на самом деле, но я его буду так называть. Для конспирации. А меня зовут не Авель. Назовусь-ка я - Исаак. Скоро узнаете почему. Каин - известный музыкант и редко появляется дома, предпочитая жить в другой стране и разъезжая с концертами по всяким музыкальным столицам. А я живу дома, с родителями. Потому что я шизофреник. И я без них жить не смогу. Не смогу позаботиться о себе, попаду в беду, умру от голода, и со мной случится что-то плохое. Не знаю что, но что-то очень, очень плохое. Не стоит уточнять. При такой формулировке человек сам придумывает все самое именно для себя ужасное и пугается. А в этом и весь смысл. Вся цель. Как заставить человека не уходить от вас, если физически за ногу к батарее привязать его невозможно? Нужно создать у него ощущение, убедить его в том, что он не может уйти, не должен вас покидать, что у него ничего не получится, что у него нет шансов остаться в живых, если он окажется в любом другом месте, не рядом с вами. И он, этот неотпускаемый человек, начнет волноваться, тревожиться и, естественно, смотреть с надеждой на своих близких. Типа, а как вы считаете, смогу ли я стать самостоятельным человеком и жить своей жизнью, добиться всего, чего мне так хочется, что я сам пугаюсь своих амбиций? Если его близкие не хотят оставаться без него, то быстренько используют его сомнения с выгодой для себя и, глядя прямо и честно в его доверчиво распахнутые глаза, они громко скажут: «Нет, не сможешь. У тебя не получится. И, поверь, мы говорим это тебе только потому, что любим тебя. Если бы нам было все равно, мы бы солгали и спокойно смотрели, как ты гибнешь, едва переступив порог нашего дома в сторону от нас. Но мы любим тебя и, как бы это ни было горько для нас, твоих родителей и родственников, мы должны тебе сказать – ни в коем случае не уходи от нас и не пытайся достичь своих желаний. Ради своего блага и жизненной безопасности. Тем более, что ты же любишь нас, а значит, должен верить». И больше вам никуда не деться. Вы пленник, а вернее заложник. Заложник тех самых непонятных человеческих отношений.

Когда мне исполнилось 27 лет, я решил выжить любой ценой. К этому времени я сам и моя жизнь уже лежали в руинах. И тут, я думаю, сам Господь помог мне. Без такой внешней силы я бы и не трепыхнулся. Я услышал внутри себя четкий голос, который сказал: «Тебе 27 лет, ты развалина и у тебя ничего нет. У тебя нет будущего и тебе нечего терять. Значит, ты свободен. Но ты в плену. А это необъяснимо. Выясни, как это так вышло. Любой ценой. Ведь тебе нечего терять». К этому моменту у меня уже лет 11 был диагноз шизофрении. Я закончил школу, потом музыкальное училище. Я композитор. Мой брат сначала учился в том же училище, но не закончил его… Нет, я постараюсь не отвлекаться. Сейчас обо мне. Я учился долго. Потому что у меня были приступы. Тогда я не мог учиться, мне было плохо и все мои силы уходили на то, чтобы удерживать себя от распада. Я как бы разваливался внутри себя на части. И это причиняло боль. А главное, нельзя смотреть на это со стороны. Не остается внутри вас такой стороны, на которую можно встать и смотреть, что происходит оттуда. Внутри вас нет ни одного местечка, где бы вам не было плохо. Очень плохо. И одновременно болит голова, все тело тяжелое, как будто набитое камнями. И вы такой тяжелый и слабый одновременно. В это время очень трудно связно выражать свои мысли потому, что они внутри скачут, и вы очень остро чувствуете, что направлено на вас от других людей. Их эмоции к вам ранят, как если бы вы вдруг стали слышать в сто раз усиленный звук знакомой вам музыки. Они бьют вас, эти эмоции других. И удержать одновременно все, что метет вас внутри и бьет снаружи невозможно. Потому что даже оболочка, которая разделяет два эти пространства, и та причиняет вам боль. Вас тошнит, голова тяжела и давит в разных местах. И становишься таким тупым. Мозги как мукой засыпаны. Нет сил думать, а все мысли, которые есть – обрывочные, неуклюжие и вас перестают понимать. И вы можете бормотать что-то, пытаетесь принять какие-то позы, чтобы было полегче, но окружающие не понимают, что с вами и что вы делаете, пугаются и тащат вас к врачам. Там вам дадут таблетки, которые оставят все, что есть внутри вас, только сделают все тише. Но одновременно, они же сделают вас меньше. Поэтому вы все равно будете до предела наполнены всем этим, только все будет приемлемо, тускло, не так пугающе. Про себя я называл это, что таблетки не делают меня здоровым, они делают меня лилипутом шизофреником, а это гораздо меньшая проблема, чем человек шизофреник. Потом как-то все постепенно утихает внутри и я как будто выброшен на берег после кораблекрушения.

Это только в кино, выброшенные после кораблекрушения и потерявшие сознание, открывают глаза, поднимаются на ноги и тут же идут исследовать неведомый остров, на который их выкинуло. Я уверен, что приступ похож на бурю и мое крушение, а потому я уверен – никто никуда не встает. Вы лежите долго и все ваше тело не ваше. Потом вы может куда-то и отползете, но чтобы встать на ноги, пусть даже и шатаясь, это долго должно пройти. И не это самое страшное. Остается испуг. И не понимание, что это было. И ужас от того, что, скорее всего, это будет опять. И главное, вы совершенно ни каким образом не можете понять, что это такое с вами. Это стихия внутри вас и вас несет, вы не владеете собой. Что, черт возьми, со мной происходит. И от того, что вам скажут, что это называется шизофрения, ведь ничего не поменяется. Вы спросите, а что это такое. И вам расскажут, перечислят те самые состояния, которые вы испытываете в приступ. Да, но это и вы им могли бы рассказать. И знают они это, скорее всего, со слов таких же, как вы, прошедших это раньше. А что все это такое?! Почему это и с какой целью происходит. Какой в этом смысл? Вам скажут, что смысла нет. Это болезнь. И ее не могут вылечить. И она будет, скорее всего, только ухудшаться. Последнее вы выясните сами, потому что вам этого не скажут прямо. Да, еще скажут непременно, что в последнее время появилось много новых и очень прогрессивных лекарств, и самое главное правильно подобрать терапию. А еще вы узнаете, что это вроде бы передается по наследству, и что вряд ли найдется женщина, которая захочет от вас ребенка. Да и вообще, вроде бы все у вас на месте и в порядке, но мужчина вы порченный. Это вы сами поймете через некоторое время. Появятся со временем женщины, которые найдут способ использовать и вас в своих целях. Но они не будут относиться к вам как к полноценному. И все остальные не будут. И, собственно, будут правы. Потому что вы – не полноценный. Не надежный. Вас может вырубить в любой момент, теоретически. Вы сами на себя рассчитывать уже не можете. Поэтому и видеть себя начинаете с учетом своих ограничений. Что вам реально, а чего не стоит. Сами себя начнете редактировать. Потому что вы напуганы и некуда вам бежать, чтобы успокоиться. Потому что окружающие перепуганы тоже. Иногда, я думаю, что возможно, если бы мне кто-то сказал в первый мой приступ, что это ерунда, то все было бы по-другому. Но это мои версии.

А в 27 лет я понял, что нет у меня ничего впереди кроме того же, что было и в прошлом, только во все ухудшающемся виде. Все плохое будет прогрессировать, а силы - уменьшаться. И там, где эти две кривые пересекутся, я умру. И уйду на тот свет сумасшедших. Думаю, что это ад. А значит, я обречен. Навсегда. Это было очень страшно. Я не видел выхода, я не знал, что я могу сделать. Но, помня голос, я додумал эту мысль до-туда, докуда смог. Раньше я всегда останавливался. Я проникся этой отчаянной безнадежностью и стал спокойно погружаться в нее. Мне казалось, что сейчас я разлечусь на мелкие кусочки, но я не переставал вглядываться в эту мысль, идти ей навстречу. И тут в голове возникла первая моя собственная спокойная мысль. Она отличалась от всех тех, которые топили меня. Она звучала по-другому, как альт в миноре. А остальные мысли, до этого, были скрипки с флейтами. Всегда скрипки с флейтами, а тут вдруг альт. Я изумился и вслушался в нее. Эта мысль была очень приятная, потому что не несла никаких плохих переживаний, не царапала меня. Она сказала, что то, что происходит с моей жизнью – не естественно, так не может быть, потому что Бог таких сюжетов не создавал. Бог не создавал безнадежных жизней. А значит, я чего-то не вижу. Выход должен быть, я не так смотрю, если не вижу его. Тут же попыталась вмешаться какая-то скрипичная мысль и сказать, что я так страдал все эти годы, что если бы выход был, то я его уже наверняка нашел бы. Эта мысль испугала меня. И очень расстроила. Она толкала в сторону безнадежности, а я не хотел приближаться к этой стороне. Я стал опять искать слухом альт. Старался переключить восприятие и перестать слышать скрипку. Опять возник альт. Он сказал, что да, есть вероятность, что я так и не найду выхода. Но то, что я не нашел его до 27 лет – не аргумент. Я никогда не ставил так вопрос. Я ведь не искал, как уйти от приступов. Я все это время пребывал в непрекращающемся ужасе от того, что со мной происходило и в напряженном ожидании нового приступа. И все мои силы тратились на созерцание своего ужаса и поиски путей подстроиться под происходящее. Но вот, пришел ко мне голос и сказал, что можно это перестать, что я могу очнуться от этого. Призвал и разрешил. Нет, точно, я надеюсь, что это был Бог. Или Ангел его. Эта мысль дает мне силы. И тут я понял, что мне уже не очень важно, правильная мысль у меня или нет. Главное, чтобы мои мысли давали мне силы. Тут же можно было понять, что скрипично-флейтовые мысли до этого отбирали у меня силы, а альтовые давали.

И только тут до меня дошло, что я наблюдаю и слышу свои мысли со стороны. Они достигают меня, но я не внутри них. И больше того, я могу увеличивать дистанцию от них, переводя их в музыку. Я так измотался тогда к этому моменту с непривычки, что практически отрубился в сон. И, засыпая, я выводил внутри себя мягкую виолончельную мелодию, которая звучала так, как должна была звучать мысль обещания радости. Это была моя мелодия надежды на жизнь.

А когда я проснулся, в мире что-то изменилось. На миллиметр, но он стал другим. Я понял, что я в этом мире стал образовываться, уплотняться и материализоваться, как если бы до этого был прозрачным и места здесь не имел. У меня родилась Первая Гипотеза. Мы обретает себя и свое место в этом мире, прикладывая усилия. Это такой способ материализоваться. Я вчера очень много сил внутри себя потратил, пытаясь двигаться между своими мыслями. И вот, я чувствую начало сцепления с миром. А до этого я был, как призрак бестелесный. Я до сих пор верю в свою Первую Гипотезу. Потом я прочитал, что это, скорее всего, и есть воля, которая человеку - дар от Бога. И она и есть способ делать себя. А тогда я был очень удивлен, почему я не делал ничего похожего раньше? Почему я не боролся за себя? Такое чувство, что меня сбило с ног на много лет, и я валялся раздавленный, безвольный.

Нет, я не поменялся кардинально за один момент, но я начал ползти и у меня появилось будущее. Потому что, если я прикладываю свою волю и ползу, то я точно буду в каком-то другом месте, чем то, из которого уползаю. В последствии, сомнения в этом не раз пытались меня убить. Но я им не верил. Я перестал верить своим сомнениям. Я стал их наблюдать и разговаривать с ними. Я перестал их считать своими, порожденными мной. Как выяснилось, в нашу голову может заползти любая дрянь. Это я как-то читал у йогов, уже не помню где – мы не вольны в мыслях, приходящих к нам, но мы вольны выбрать, медитировать на них или нет. Точно! Все, что у нас есть, как наша внутренняя свобода – присоединиться или нет к мыслям, зашедшим в нашу голову. И также мне стало ясно, что чем спокойней мысль, тем она к тебе добрее. За последние сутки мой внутренний мир чудовищно обогатился, и у меня перехватывало дух от восторга.

И тут я почувствовал непреодолимую потребность рассказать об этом всем маме. Мне нужно было поделиться с ней. Я даже почти не управлял своим телом, когда устремился к ней. Как если бы у меня внутри место, где лежат мои собственные переживания, было очень маленьким. И когда оно заполнялось – мне нужно было быстро освободить его, чтобы переживать дальше. Обычно я делал это, разговаривая с мамой. Она самый близкий мне человек. В том смысле, прежде всего, что я большую часть своего времени провожу рядом с ней. В одном пространстве нашего дома. Она решает, что мне делать, как и когда. Она дает мне таблетки, она водила и водит меня по врачам, она говорит – можно ли мне пойти или поехать куда-то, не повредит ли это мне. Она зовет меня есть, выбирает вещи, которые я ношу и разрешает или нет мне то, о чем я прошу. Нет, я не дебил, просто последнее слово обо мне – ее. На том основании, что если у меня будет приступ – она будет действовать вместо меня. Я ведь в этот момент буду ни на что не способен, не способен позаботиться о себе. Значит, мама будет заботиться обо мне. Ей придется, как бы оставить свою жизнь и жить вместо меня, пока чудовищный ураган разносит меня изнутри, и потом, когда я выброшен на берег и долго собираюсь с силами. И я виноват, что мои приступы не только моя проблема, но и ее, хотя она здорова. Поэтому, как бы само собой разумеется, что я должен слушаться ее, чтобы, по возможности, избегать приступов и облегчать жизнь маме. Я как бы взял на себя обязанности по расплате с мамой за неприятности, которые приношу ей, правом распоряжаться мной всегда. Так сложилось, и я только вот сейчас так, такими словами называю все это. И только сейчас я ясно вижу, что стремление рассказать ей о том, что происходит даже у меня внутри, в моих переживаниях и мыслях, определялось моей виной перед ней за свою болезнь. То, что я болен, давало ей право распоряжаться мной. Потому что она самый близкий мне человек, который любит меня и никогда не желает мне зла. Я свято верил, что все, что делает моя мама – только и исключительно для моего блага, и чтобы делать благо мне, она жертвует своим благом. Я как бы живу, питаясь ее жизнью, потому что поломан, и без чужого ресурса погибну. Иногда я думаю, что я вампир, который не виноват в том, что он вампир, а мама добровольно и разумно подкармливает меня своей кровью, чтобы я продолжал жить. Она в принципе не может руководствоваться никакими другими основаниями, кроме заботы обо мне. Ее сущность – помогать мне, если мне нужна помощь. Я верил в это. Это была основа моей жизни.

Правда, уже сейчас, задним числом я с изумлением вспоминаю, что в присутствии мамы никогда не ощущал себя в безопасности, расслабленно и легко. Но почему-то, это не обращало на себя мое внимание. Да и не было у меня привычки чувствовать себя хорошо, свободно и радостно.

Ну, так вот. Я зашел на кухню к маме, начал рассказывать ей о своих внутренних открытиях, что было не очень легко с непривычки, и тут меня накрыл приступ. Большой. Я только смутно помню, что стал с трудом дышать, вытягивать шею вверх, мотать головой и мычать. Амплитуда моих раскачиваний увеличивалась, и я стал кричать. Я только помню, что меня что-то распирало изнутри, кидаясь по направлению к голове, а все тело снаружи как бы сдавливало и душило непроницаемым коконом. Потом ничего не помню.

У больных людей, особенно у таких, у которых болезнь хроническая и проявляется приступами, возникает такое специальное занятие, как разглядывание, анализ и классификация своих приступов. Мы, обычно, оцениваем их, разбираем, сравнивая друг с другом (вот этот был такой же, как весной, а вот этот был самым сильным в моей истории, а этот - как обычно, нормальный приступ). Вроде бы как оцениваешь, анализируешь и как-то уже можешь с ними взаимодействовать. Так, наверное, можно в тюрьме проводить сравнительный анализ различных тюремщиков. Этот «добрый», а этот какой-то другой. Не важно, насколько анализ точен, он позволяет хотя бы иллюзорно чувствовать себя влияющим на происходящее. Так и с приступами. Оцениваешь его, сравниваешь – и вроде как с ним взаимодействуешь, а не просто им употребляешься. Плохое в этом то, что приступ (или тюремщик) получает «прописку» в твоей душе. Он перестает быть врагом и становится иллюзорно одомашненным стихийным бедствием. И с ними не борются уже. С ними, и со своим положением, смиряются.

Так вот, это был очень большой приступ. Обычно я хотя бы помню, что происходило. Искаженно, смутно, в тот момент не реагируя, но помню. А тут я на некоторое время вообще отрубился из этого мира. Как я сейчас понимаю, это мне сильно помогло впоследствии. Мама испугалась.

С той самой первой мысли моего Ангела, что терять мне нечего, на долю миллиметра менялось то, что много лет проходило по заведенному кругу событий. И оказалось, что этого достаточно, чтобы жизнь начала меняться, если ты действительно этого хочешь. Раньше приступы никогда не были такими резкими по началу. Они нарастали постепенно, обычно, где-то за сутки. Сначала нарастала скука, появлялось тоскливое чувство неизбежности плохого, потом вдруг и внешние ситуации становились какие-то плохие, как-то все слова невпопад, я всех обижал или смущал, мама сердилась, я начинал внутри злиться и тревожиться. Потом все взрывалось каким-то странным скандалом, где я терял слова, не мог объяснить, чего хочу, что мне надо, мне казалось, что меня стискивают и я,… мне надо куда-то вырваться. Потом я мечусь по квартире, мама бегает за мной и как-то все потом завершается моим полным бессилием. А, да, я еще принимаю таблетку, которую мама с криком дает мне. И она кричит так громко, что я, в конце концов, проглатываю таблетку, только бы остановить этот крик. Когда я как-то спросил ее, еще в самом начале, почему она кричит на меня, она тогда ответила, что иначе она не может привлечь мое внимание, чтобы я упокоился и принял лекарство. Иначе все будет очень плохо. Я тогда не уточнял, что будет такого плохого, если я не приму лекарство. И вот в этот раз я лекарство не принял. Потому что отрубился. Потерял сознание. Потом я пришел в себя. Рядом стоял стакан воды, и лежала таблетка. И я был спокоен. У меня дрожали колени и локти, но голова была нормальной, хотя и не вполне ясной. В этот момент вбежала мама с полотенцем, видно она его хотела намочить и что-то там со мной делать. Я смотрел на нее. Она остановилась очень изумленной:

- Прими скорее лекарство!

- Зачем?

- У тебя приступ!

- Он уже прошел.

- Все равно, прими! Тебе нужно принимать лекарство.

- Нет. Не надо.

- Я сказала, скорее прими лекарство!!!

Она уже кричала. Наверное, так она кричала всегда, но я в первый раз наблюдал это осознанно. Я ничего не говорил, но она с каждым разом кричала все громче и громче. И голос ее как будто бил меня в солнечное сплетение. И тут, между двумя ее нарастающими криками, я неожиданно сказал:

- Сама прими.

Наступила мертвая тишина. Наверное, больше всего ее поразило то, что я говорил совершенно спокойно. Я и был спокоен. Я очень устал. Она сделала несколько шагов ко мне и, уже не крича, но громко сказала:

- Тебе нужно принять лекарство. Ты болен!

В этот момент, несмотря на дрожь в ногах, я поднялся. Я вообще то, достаточно большой. У меня высокий рост и я, мягко говоря, не худой. Не жирный, скорее грузный. Я поднялся и медленно встал во весь рост. Мама была мне немного выше плеча. Я спокойно смотрел на нее. У нее забегали глаза, она сделала шаг назад, продолжая бормотать, что мне нужно пить лекарства, что я больной, что она вызовет врача. Я стоял и молчал. И вдруг я увидел всю эту сцену по-новому. Я увидел, что мама что-то скрывает, лукавит. И мне стало печально. Я спокойно сказал, что мне нужно отдохнуть и медленно пошел в свою комнату. Там я упал на кровать и камнем провалился в глубокий сон.

Мне приснился сон. Была, какая-то достаточно глубокая и широкая яма, полная по колено жидкой грязи. Яма была похожа на воронку, только внизу была такая площадочка, а не конус в точку. В яме были папа, мама и я. А Каин сидел на краю ямы, свесив ноги вниз. Он был в красивом светло-сером костюме, сидел прямо на земле, переходившей в грязные мокрые стенки ямы. Брючины его красивого костюма были залеплены грязью до колен. В яме стоял почти посередине папа и держал за талию маму, мама держала за ноги меня. А я полз по стенке этой ямы-воронки, где-то посередине, так что маме приходилось держать меня за лодыжки, высоко подняв руки и практически лежа за мной на стенке ямы. Чтобы она совсем не упала животом в грязь, ее держал за талию папа. Я понимал, что выползти смогу, только если мне поможет Каин. Ему надо было только протянуть руку. Но он сидел на краю и говорил что-то в том смысле, что мне нечего делать там наверху, потому что я такой грязный, что таким грязным там не место. Наверху нельзя быть грязным. А так как я уже грязный, мне не надо ползти, а уж о том, чтобы он мне помог, речи в принципе не шло. Я проснулся. Сон был мне понятен. Я только слегка удивился, что появился Каин, о котором я вспоминаю не так чтобы уж часто. Его давно нет, не только в нашем доме, но и вообще в нашей стране. И также во сне было не совсем понятно, мама не дает мне ползти, удерживая за лодыжки или же наоборот, помогает мне, поддерживая таким образом. В моменте сна я не понимал – толкает она меня вверх или тянет вниз. Судя по всему, сон мне приснился для того, чтобы я ответил и на этот вопрос. И не только на этот…

Я проснулся и замер, как ящерица. В квартире было тихо. Я, наверное, проспал недолго. Еще не стемнело. И я не был испуган. Обычно я просыпаюсь и уже чувствую легкий страх внутри. Как будто я проспал и не сделал то, что должен. Везде опоздал. Я вспомнил про приступ, что-то внутри меня попыталось испугаться, но я не дал. И я вдруг ясно понял, что приступ – это не страшно. Это просто приступ. А я боялся всегда его, как если бы это был ПРИСТУП. И что страшного? Вот он я, жив, даже таблеток не пил… стоп. А ведь я действительно не пил таблеток, и вот сейчас чувствую себя вполне вменяемым. Легкая слабость, но в остальном все в норме. Не как всегда. А что делают со мной таблетки? Я никогда особенно этим не интересовался. В том смысле, что все, такие как я, насколько я видел, живо интересуются своими колесами, но с другой точки зрения. Нам надо разбираться в химических нюансах своего внутреннего мира. Поэтому мы читаем аннотации к лекарствам, справочники, проверяем в интернете, наблюдаем свои ощущения от принятого, но никогда не задаемся вопросом, а что будет, если я не буду принимать свои лекарства. Врачи, в самом начале, предупреждая такие неправильные вопросы, говорят о необходимости поддерживающих курсов, о накопительном эффекте препаратов, о следовании прописанной схеме. Все так. Но никто не обсуждал, а что будет, если не пить вообще. Нет, я врачей понимаю, им приводят, например, меня, у которого только что был первый в жизни приступ, я в полной панике, страхе, мысли путаются. Выгляжу, как сумасшедший. Чувствую себя растерянным и виноватым. Ясно, что надо лечить. Но ведь в моем сумасшествии процентов 70 было чистого страха. А убери страх – может быть с этим можно жить?

Тут я услышал, что открылась входная дверь. Куда-то уходила и вернулась мама, и с ней был кто-то еще. Я сразу догадался, что она, скорее всего, привела врача. И тут я понял, как мне себя надо вести, чтобы выглядеть нормальным. Это было как прямое наитие сверху. И как мне это раньше в голову не приходило?! Все просто! Я не должен быть собой. Я должен копировать врача. В поведении, во взгляде, в расслабленности тела. Не перегибать, не переусердствовать, а как бы отставая на октаву. Если он сидит, спокойно откинувшись на спинку стула, я буду сидеть прямо, но так, что в любой момент, при благоприятной ситуации, смогу также легко откинуться. Он был солист, а я подхватывал его мелодию, чуть-чуть изменял, добиваясь движения в нужную мне сторону легкими касаниями.

Врач остался очень доволен мной. Я намекнул и он поддержал, что у меня, скорее всего, было что-то типа скачка давления, а вовсе не приступ. Просто моя мама очень беспокоится, ее можно понять, но все в порядке. Вот видите доктор, некоторая тяжесть в голове, а в остальном я чувствую себя совсем не так как после обычного приступа. Мне померили давление. Оно было чуть пониженное, и я тактично подсказал доктору, в форме вопроса к нему, а может ли быть такой эффект после резкого скачка вверх. Доктор задумчиво пробормотал что-то в принципе положительное. Он же был психиатр. В конце разговора мы сдержано улыбались друг другу, и я вел себя как идеальный шизофреник в период ремиссии. Доктор ушел, успокоив мою маму, только она, почему то, совсем не выглядела успокоенной. Она смотрела на меня крайне подозрительно. Так, как если бы подозревала, что я реализую какой-то коварный план. В определенном смысле так оно и было. И можно было только подивиться ее чувствительности. Впрочем, как и моей.

Она оставила меня отдыхать, и я задумался над одним очень интересным вопросом. Ну, какой-то приступ у меня все-таки был. Не совсем обычный, но был. Я скрыл это от врача, не до конца понимая, зачем, но факт остается фактом. А что было сначала? Что вызвало приступ? Я был в нормальном состоянии, и не должно было у меня быть приступа в это время по сложившейся традиции. Сейчас было спокойное время, но что-то же вызвало приступ. Надо вспомнить все непосредственно до. Нужно максимально приблизиться и посмотреть. Так, я шел поделиться с мамой тем, что я думал. Меня внутри грело и подпирало ощущение внутреннего движения, восторг от того, что я думал и как эти мысли меняли мое ощущение себя. Изменилось мое состояние. Во мне поднимались изнутри какие-то душевные силы. Я видел перспективы. Так. Я зашел на кухню. Мама сидела за кухонным столом и заполняла какие-то счета. Я сел на диванчик и стал ей говорить, что моя жизнь может быть другой, чем сейчас. Что все дело в страхе, и если я смогу совладать со своим страхом, я смогу жить полной жизнью. Дальше, практически сразу, что-то произошло… трудно вспомнить. Мама начала что-то говорить. Я не помню слов, я только помню, как стремительно со мной начало что-то происходить. Меня начало одновременно душить и распирать. Да, потом я завыл и стал мотаться, а потом отключился. Да, все вроде бы так. Вот только что сказала мама?

Все, что происходит со мной, происходит потому, что я такой. Был бы другой, с другими качествами – не происходило бы. Сейчас поясню. Вот какой я? Я думаю, что я человек – проходной двор. В меня можно зайти и пройти насквозь. Любой может погрузить меня в свои переживания, в свое состояние. Это еще большой положительный эффект моей болезни, что я так мало общаюсь с людьми. Я не просто слышу всех, с кем говорю, я сам начинаю резонировать с ними в унисон. Я начинаю переживать то, что переживают они, как я понимаю, только преувеличенно, в разы усиленно. И это меня убивает – я не могу сделать это одомашненным, что ли. Это дикая способность во мне. Возможно, это потому, что я сам не цельный человек, не очень большая личность, а как бы оболочка человека. Если бы я был набит внутри, какими-то плотными характеристиками, то состояния других людей не проникали бы так свободно и сильно. Я бы слышал людей как громкую музыку из машины с закрытыми окнами. А так я слышу это все, как если бы на меня надели наушники и включили полную громкость. Мне бы содрать наушники, но все это так неожиданно, что я просто не успеваю сообразить. И получаю удар прямо внутри себя. Ну, как-то так это описывается, немного похоже.

Я думаю, что я очень талантливый музыкант. Но это, талант, он как бы свойство оболочки человека, а вот чем талант станет для вас, зависит от того, насколько вы будете его осознанно использовать. Я использую неосознанно. Не успеваю среагировать и понять, что нужно делать. Мои способности мне велики. Я как маленький мальчик на большом скакуне. Я не еду на скакуне, он несет меня. И удержусь я или меня сбросит – дело исключительно везения и цепкости ручонок. Я ощущаю, что мне чего-то не хватает. Думаю, что, скорее всего, того, что в книгах, которые я читаю, называется личность. И как следствие ее – воли и ума. Я очень много читаю. Разную серьезную литературу. И даже если не все понимаю, то во мне остается впечатление от прочитанного, и, оказывается, есть какой-то другой вид памяти и понимания. Книги оседают во мне. И я всегда читаю по одной теме – про то, что есть люди. Это не жанр, это смысл. Я читаю книгу, читаю, а потом вдруг мой резервуар впечатлений наполняется, и мне нужно немного полежать, посмотреть в потолок, ни о чем не думая, пока внутри меня не переварится попавшая туда порция. Я хочу разобраться, как быть человеком. Судя по моей жизни, я не умею.

Каин всегда очень плохо реагирует на мои книги. Когда он их видит, такое чувство, что они его злят и возмущают. Ну не сами они, а то, что я их читаю, что они лежат у меня на столе. Одни названия его заводят. Как если бы то, что я читаю такие книги, нарушает его представления о приличиях. И даже хуже. Как будто бы я оскверняю их своим чтением. Я оскверняю чтение, чтением таких книг. Это все так непросто поймать – что я чувствую от него. В такие моменты я чувствую, что он хочет разрушить меня, но не сами книги. Он ведет себя так, как если бы книги по философии или психологии, которые я читаю, были еще одним признаком моего безумия. Как если бы он неколебимо был уверен, что я делаю вид, что читаю книги, а сам просто перелистываю страницы и играю в читающего книги по философии, как ребенок, играющий в философа и требующий от взрослых подыгрывать себе. А взрослый Каин не хочет подыгрывать. В его убеждении я не могу понимать то, что написано в книгах так, как те, кому эти книги читать нормально. Он так и говорит : «Что ТЫ можешь в этом понимать?!» Он считает, что я выпендриваюсь. И мне нечего ответить, потому что глупо же в такой ситуации пересказывать, что я понял. Ситуация его возмущения такого моего ответа не предполагает. Поэтому я молчу.

Я вот очень поздно, только сейчас, до конца стал понимать, что я чувствую от людей. Вот как с доктором. Я, возможно, в первый раз использовал то, что могу делать для себя. Только в своих интересах. Обычно, я всегда позволял себе чувствовать других для того, чтобы подстроиться под то, что им лучше. Я почувствовал от доктора, что надо делать, чтобы он был доволен. Если бы я еще прислушался, то понял бы его почти всего. Но это очень опасно, я могу не совладать с ним, и он утащит меня в приступ. Он даже не поймет, что это он утаскивает меня, я просто не сумею остановиться.

Я слышу от людей три слоя. Я только сейчас могу это до конца увидеть и сформулировать. Первый слой – их произносимые языком слова. Тот текст, что они говорят самым грубым и ничего не значащим образом. В смысле мелодии он, этот слой, почти примитивен. Это мелодичность самого языка. Он как бы оторван от говорящих людей и живет над ними. В человеческой культуре, наверное. Но этот слой общего языка наименее характеризует говорящего. Ну, разве что, дикция, тембр, устойчивые обороты, сложный словарный набор. Культурные различия.

Второй слой – это интонации. И тут уже интереснее. Они звучат. Понижаются, повышаются, меняют ритм или начинают вибрировать. Это уже практически музыка, но еще не совсем. Если ты слушаешь человека не как его слова, а как музыку его интонаций, то сначала можешь ухватить мелодию, а потом получить обиженный вопрос: «почему ты меня не слушаешь?» Наоборот. Если я вслушиваюсь в интонации, я именно что слушаю. Но люди хотят, чтобы все считали, что мы слушаем слова. Потому что интонации уже выдают много того, что не хотелось бы обнародовать. Можно увидеть правду. Человек может сказать «иди к столу» и понятно, что тебя зовут есть. Но при этом интонации сделают из этой фразы все что угодно. Я могу сказать это шипя, сквозь зубы, и это будет фраза о моей злобе к тебе. Я могу сказать это обиженно, и это будет началом наказания тебя. Я могу сказать это радостно, и это будет признанием в любви. Вот когда я мечтал о том, чтобы жить счастливо, чтобы я выздоровел, у меня бы непременно была жена, умная и чуткая. И, конечно же, красавица. И мы с ней, произнося любую фразу, всегда интонациями бы говорили друг другу «Я люблю тебя!» это и есть семейное счастье, по моему фантазийному представлению. А почему это невозможно?

Так вот, интонации. Но это не все. Есть еще переживания. Про это никто не говорил. Я открыл это сам. Ни в одной книге, которую я читал, я не видел, чтобы это описывалось. Наверное, это и есть основа моей болезни, но Я СЛЫШУ ПЕРЕЖИВАНИЯ ЛЮДЕЙ. Это третий слой. И это именно то, что я называю музыкой. Если разобраться, что такое музыка? Это вибрация воздуха, создаваемая различными приспособлениями, именуемыми музыкальными инструментами. В вакууме музыки в материальном смысле нет. Нечему вибрировать. А что несут эти вибрации, что переносят? Тупой и неверный ответ звучит – образы. Ерунда! Для этого есть живопись, получить прямой образ гораздо проще через однозначную картинку. А музыка транслирует переживания людей, выраженные с помощью вибраций. Переживания самих людей о себе, и переживания людей обо всем, что они получают как впечатления извне. И даже переживания нескольких людей об одном и том же, но не одинаково. Их, эти переживания, можно записать, схватить и зафиксировать, чтобы уже никуда не делись. И показать кому-то еще, поделиться переживаниями. В этом смысле дирижер может добавить интонации, что важно и сильно влияет, но только композитор удерживает нотами переживания. Свои и чужие. Я еще не упоминал, что я композитор? Я также не сказал, что Каин – дирижер.

Я начинал писать музыку лет в 12. И все восхищались. Честно говоря, я думаю, что тогда я просто записывал свои впечатления и переживания обо всем, что мог собрать в кучку внутри себя, а линейки нот позволяли мне это как-то упорядочить и пригладить. Я был как акын – пел, что видел. Но я также очень хорошо чувствовал гармонию, и можно было, не сильно выдумывая, переводить переживания в гармоничные звукосочетания. Гармония – это как бы если вибрации несут вам благо, укрепляют ваш внутренний строй. Это как вкус в одежде. Даже, если вы не очень это понимаете, то чувствуете, как пользу для себя. Я был гармоничен тогда и все видел так, благостно. Моя маленькая детская музыка была гармоничной, приятной и нравилась окружающим, потому что она была приятна и понятна.

А потом, спустя какое-то время, я утратил гармонию внутри себя, перестал обнаруживать ее вовне и резонировать с ней. И практически перестал писать музыку. Я сейчас получаю пенсию по инвалидности, и учу музыке детей нескольких маминых знакомых, репетиторствую, время от времени. Еще я иногда подрабатываю, когда меня зовут подменить аккомпаниатора в моей музыкальной школе. Но музыку я уже не пишу давно. Первое время, после того как я заболел, я еще пытался. Но выходило такое, что я сам не узнавал в записанном того, что писал. Либо беспомощно и банально, либо страшно и непонятно. Примерно тогда же Каин окончательно уехал не только из города, но и вообще из страны. Поселился на Севере, и рассказывает в своих интервью, как ему близка душа тамошнего народа. Я читаю все его интервью. Меня волнует это болезненно. А тогда же примерно, через некоторое время после отъезда Каина, папа нашел лучшую работу в столице, и стал приезжать к нам на субботу и воскресенье. Сначала он приезжал в пятницу вечером и уезжал рано-рано утром в понедельник, но достаточно быстро он стал приезжать утром в субботу, а уезжать в воскресенье вечером. А последние пять лет он приезжает через неделю, потому что «возраст берет свое и нужно отдыхать больше, чтобы продолжать работать». так это все и установилось, и происходит последние лет 10, наверное, практически без изменений. Очень редко приезжает Каин, всегда не больше, чем на два дня. Последний раз его приезд был как раз перед тем, как в мою голову произнес судьбоносную мысль мой Ангел Хранитель (а может, все таки Бог?). И я думаю, что все это взаимосвязано. Каин, Мысль, мама, доктор… Так что же все таки сказала мама?

Глава 2. Папа и мама.

Поженились они еще очень молодыми. И почти сразу у них родился Каин. А потом через 3 года я. И все, что я точно помню с детства, так это то, что у нас прекрасная семья. Так говорила мама. Так говорил папа. Так говорили гости, родственники, воспитатели и учителя. Это было для меня как факт восхода солнца каждый день. Константа мира.

Надо же, как интересно… Я всегда вспоминал, что когда мне было как раз около 17-ти, атмосфера в доме стала какой-то окончательно плохой, как если бы стало меньше света. Вечером свет лампочек приобретал для меня синеватый оттенок, как в фильмах про потустороннее. Это я увидел позже и узнал. Я даже спрашивал окружающих, не кажется ли им странным свет. Но они ничего не видели. Все стали больше уединяться по комнатам, меньше разговаривать. Но я всегда как-то думал, что это потому, что я заболел, и всем стало плохо от этого. Потому что у нас хорошая семья и все переживают из-за меня. Но я припоминаю, что это было, пожалуй, еще раньше, с моих 15-ти с небольшим. Мне надо восстановить свою личную историю. Я чего-то не вижу, а значит, и не могу найти способ понять свою жизнь. Я остро ощущаю тайну, роковую тайну, имеющую ко мне непосредственное и крайне важное отношение. И мне нельзя пользоваться ничьей помощью. Как в сказке, я должен пройти волшебный лес сам, иначе ничего не получиться. Что не получится? Не важно. Не знаю. Будущее, наверное. Должно получиться мое будущее.

А на следующее утро приехал папа. Была суббота. Его большая машина как всегда с опаской втиснулась в наши ворота, потому что они старые, кованные и красивые, но не были рассчитаны на такие машины. И каждый раз ощущение, что она со скрипом поцарапает свои бока и будет потом хныкать во дворе. Но папа прекрасно водит. И в этот раз, как и в бесчисленные разы до этого, все чудом обошлось.

Это вообще-то дом папиных родителей, где мы живем. Он старый и важный. Я смотрел на папу из окна и думал, что если я попробую услышать папину музыку, его третий слой, то мне будет проще понять, как это работает и как это употреблять. Как это приручить. Я никогда не слушал осознанно свою семью. Эта мысль показалась мне прекрасной и безопасной.

Мама встретила папу у двери, я ждал на кухне. Они вошли вместе, папа нес пакеты с чем-то, привезенным из столицы. Хоть мы недалеко живем, но все же приятно, папа привозит что-нибудь вкусное. Я всегда жду на кухне. Как если бы был виноват. Раньше, в детстве, когда папа приходил вечером, я бежал его встречать во двор. А если я плохо себя вел, и мама на меня сердилась, то я должен был ждать папу на кухне, где до этого меня отчитывала мама. А после того как я заболел, я всегда жду на кухне. И это не потому, что мне приказала мама. Я чувствую себя провинившимся самим фактом своей жизни. Такой жизни. Я обуза для окружающих и в этом мое предназначение. Меня никто не ругал за болезнь. Но я знаю, что вся жизнь моих родителей крутится и выстраивается вокруг моей болезни. И это так потому, что у нас хорошая семья.

Так вот. Мы сидели на кухне, мама перечисляла, что мы делали за две недели, хотя они с папой говорили и по телефону, и не раз за это время. Она рассказывала подробности, намечала планы и одновременно упрекала в чем-то папу. Упреки звучали в интонациях. Я вслушался. Интонации говорили, что папа должен больше, что он недостаточно хорош, если сравнивать с мамой. Мама была хорошей по тексту интонаций, а папа недостаточно старался. Но упреки были такие… на грани, в касание, но между тем вполне ясные. Однако ее слова делали воздух душным. Терпеть это было неприятно. Я вслушался в папу. Слова были не важны. В интонациях он вяло отбивался, но не пресекал духоту. Он позволял ей занудствовать и пилить, но не делал ничего, чтобы это остановить. Я вслушался в его третий слой. И ошалел! Там звучала такая мелодия! Эта его внутренняя музыка говорила о том, что у него есть мягкая, теплая радость и тайна, только его, и эта мелодия спокойной радости звучала даже яснее, когда мама нападала на него. Это нападение как бы давало повод ему лучше ощутить ту сокровенную теплоту. Он терпел эту неприятную ситуацию, потому что у него была светлая тайна. Своя тайна. И он хранил ее, рассматривал ее и получал от этого силы находиться в занудстве мамы. Это… как длинные, полотнищами текущие светлые темы у Малера. Ну, как-то немного похоже.

В этот момент я так изумился этой музыке внутри папы, что совершенно непроизвольно перевел ее вслух:

- У тебя есть другая семья.

Сначала замерла тишина. Потом резко закричала на меня мама.

- Что ты несешь! Что за бред! Совсем с ума сошел! Да как ты можешь такое говорить про отца! Это все потому, что ты не принял таблетки! Ты должен с ним поговорить (это уже в сторону папы), чтобы он слушался меня и вовремя принимал свое лекарство. Вот буквально вчера…

Папа не дал ей продолжить и сказал:

- Он прав. (Пауза) Это правда.

Я с шорохом прижал уши к спине. Было ощущение, что я лицезрел космическую катастрофу. Но, как ни странно, лицезрел ее с долей спокойного интереса и любопытства, потому что впрямую она была не моей. Мне все равно попадет, но я просто мелкая сошка в этой разборке титанов.

- У меня там другая семья. Уже пять лет. Я много раз хотел тебе сказать, но ты заговариваешь меня каждый раз. И просто не было повода.

- Ты дрянь!!!

И я только секунды через три осознал, что это она кричит мне.

- Кто тебя тянул за язык! Ты все разрушил! Дрянь!!! Обрубок человека!

Это было так чудовищно, что я не успел даже отреагировать. Она била меня словами вместо отца. И тут я услышал ее третий слой. Она хотела, чтобы меня не было. Не чтобы я умер, не чтобы со мной что-то случилось, не наказать меня, а чтобы я не существовал – в прошлом, настоящем и будущем. Это была мощная, наимрачнейшая симфония, в крещендо. Я услышал в этой музыке, в этих вибрациях ее переживаний целую историю. Она меня не хотела. Я, фактом моего появления на свет, что-то отобрал у нее. И с тех пор я ей должен. Но до сих пор, глубоко в душе, она сожалеет, что я есть, потому что считает, что утратила больше. Во всей ее музыке не было любви, была досада, злость и решимость. Мощное финальное крещендо бензопилы.

Вот. Это и была тайна. Тайна отношений людей в моей семье. Тайна того, какой была моя мама. Она не относилась ко мне как к тому, кто чувствует. Это сейчас она была готова распылить меня. Но вообще, ее не любовь ко мне - это отсутствие любви, а не конкретное злое чувство ненависти. Я имел для нее ценность только как элемент отношений, важных для нее связей. Это все было в музыке. И если ее слова, на самом деле, пролетали у меня над головой, интонации пытались хлестать по щекам, то эта, внутренняя музыка била мне в грудь с силой брандспойта.

Как я понимаю, именно это и было тем, что называется «мой приступ». Я НИКОГДА ДО ЭТОГО НЕ СЛУШАЛ МАМИНУ МУЗЫКУ. И насколько я это сейчас понимаю, я сам боялся и не хотел. Мои приступы – это моя собственная защита, чтобы не услышать то, что я начинал слышать. Я боялся услышать то, что подозревал и чувствовал. И предпочитал не осознавать. То, что я слышал теперь, было чудовищно для меня. Возможно, я просто никогда не доводил ее до такого накала переживаний, чтобы, как сейчас, проломить мое нежелание слышать правду внутри нее. Я был бессилен перед напором ее чувств ко мне и каждую секунду ее музыка, вибрации ее переживаний разносили меня в пыль. Меня развеяли по космосу.

Я смотрел на нее не моргая, не шевелясь и из глаз у меня лились слезы, которых я не замечал. Было похоже, что ее нелюбовь и злость ко мне, как сильный ветер, выбивала слезы из моих глаз. Они просто текли. А я сидел прямо и смотрел на нее. А она стояла передо мной, слегка наклонившись и сжав кулаки, и кричала мне в лицо. И тут закричал папа.

- Хватит! Дура!

Как ни странно, она замолчала. Резко развернулась и громкими шагами ушла в свою комнату. Дико грохнула дверь. Весь дом задрожал. Я перевел взгляд на папу, чтобы услышать, что он чувствовал ко мне, когда остановил ее.

Он не защищал меня. Он просто очень боялся, что она перекинется на меня и заболтает то, что важно для него. Он хотел ее оставить и вернуть внимание важному для него, а она, судя по всему, несколько последних лет просто не давала ему такой возможности. Он не мог уйти от нее потому, что она не давала ему поговорить на эту тему. А молча - он не мог. И вот сегодня, с моей помощью, он пробился к тому, чего хотел. Он даже был благодарен мне, как испытываешь благодарность к вовремя пошедшему дождю. Я понял, что больше не выдержу правды на сегодня. Медленно поднялся и, держась за стенку, поплелся к себе в комнату. Только бы уснуть.

Уснуть не удалось. Я лежал на животе и смотрел на деревянные половицы. Это, наверное, и называется «пребывать в прострации». Тупая тишина внутри меня. Мне очень досталось. Меня избили, измочалили. И, что самое смешное, не за мои дела или мою вину. Я вяло и обрывками думал о том, что это мое уже практически рефлекторное внутреннее действие – почувствовать вину за то, что что-то происходит не так. Без разговора, без сомнений. Так должен поступать хороший человек. И как-то я был уверен, что и окружающие поступают внутри себя так же. Но вот сегодня… ни папа, ни мама не чувствовали вину. Я не слышал такого в них. Внутри папы было злорадство, торжество вперемешку с испугом и … слабость. Он боялся, что она… как бы это сказать, как это выразить?.. заморочит ему голову, как всегда, и он, как всегда, отступится. Нет, он не был благодарен мне, потому что не стоило признавать, что у самого бы у него пороху не хватило и он слабак. Быть благодарным мне – это признать, что он нуждался в моей помощи. Моей? Шизофреника? Конечно нет! Да, собственно, я ведь и не ему помогал, а себе. Я учился управлять своими внутренними состояниями, заодно, походя, разрушил нашу семью. Я застонал и зарылся в подушку. Но стало душно и мне пришлось из нее вывернуть хотя бы нос. Хотелось вообще исчезнуть отсюда и какое-то время нигде в другом месте не появляться, так мне было плохо на душе.

Я полежал еще немного. А вообще-то, если по-внимательнее разобраться, это была моя вина и мои дела. Я просто тупой дурак, наивный и ничего не видящий вокруг. Я ведь не видел все это, а жил в самой что ни на есть непосредственной близости к сути своей семьи. Они годами плели свои сложные рисунки взаимодействий и взаимных согласий, судя по всему. Ведь не просто же мама вела себя так, чтобы папа не мог заговорить с ней об уходе. Физически она ему рот не затыкала. Он сам замолкал. Значит, было что-то такое, что заставляло его самого заткнуться и терпеть. И это хрупкое равновесие их сил и взаимодействий и было нашей семьей. Она не плохая и не хорошая, наша семья. Она самоудерживающаяся. Была. И тут пришел я и бухнул гирю на одну из чашек аптекарских весов. А все просто потому, что не видел весов. Я просто забавлялся с гирькой.

Но, как ни странно, эти размышления не вызывали у меня стандартного чувства вины. А вызывали, я бы сказал, какое-то нестандартное чувство вины. И даже не так чтобы и вины совсем… Оказывается, можно взять и наподдать мяч на поле, где раньше играли, как казалось, боги. Оказывается, если я начинаю как-то поступать, то становлюсь значимым фактором в этой Большой Игре. Тут до меня стало как-то постепенно доходить, что если посмотреть на то, с каким посылом обращались все мои родственники ко мне, то перевести можно как «сиди в углу и ничего не делай, займи свое место». Мне не то чтобы запрещали, но явственно не давали как-то поступать по иному, кроме как слушаясь или реагируя. Это не только что мне пришло в голову. Я уже давно стал замечать, что если вспомнить все, что мне говорили, то это будет чаще всего предложение что-нибудь выпить, поесть, принять лекарство или пойти заняться чем-то полезным. А также не мешать, сделать что-нибудь где-нибудь там. У меня уже очень давно такое чувство, что меня с одной стороны, постоянно отгоняют на какое-то расстояние от себя, а с другой, зорко следят, чтобы я не уходил дальше, чем нужно. И я с этим соглашался. С этим своим местом - диапазоном. Так вот, в самом начале я говорил об отношениях между людьми. Они развертываются в каком-то пространстве, но чтобы их увидеть и понять, нужно начать с чего-то, с первой точки, которая будет отсчетом. Выбор был невелик, я начал с себя.

Вот в громадном и темном пространстве перед моими внутренними глазами возникла яркая точка. Это я. Я видел ее свет, он был бело-голубым. Я слышал ее. Она была растеряна, но, как ни странно это показалось мне самому, в достаточно чистых и сильных звуках. Это состояние человека с растерянностью и интересом оглядывающего окружающий мир, но постоянно не успевающего за происходящим вокруг. И эта тема звучала сама по себе, она время от времени включала в себя темы других, а ее, мою тему не подхватывал никто. А конкретно - не подхватывали две другие светящиеся точки. Одна из них была чисто желтого света, и это был папа, а другая красивого малинового, и это была мама. Они, каждая, имели мелодии, состоящие из кусков мелодии другого. И уже трудно было понять, кто у кого что позаимствовал, но в них не было ничего от моей мелодии. Наоборот, моя мелодия вторила той, которая наиболее сильно проявлялась в каждый момент времени. А была еще одна светящаяся точка, тоже, как я бело голубая. Она была за моей спиной, и ее мелодия была похожа на одинокое поскуливание щенка. Это был Каин. Я так изумился, что вся картинка вместе со звуками развалилась в моей голове и исчезла. Я был предельно удивлен. Мне и в голову не могло прийти так думать о Каине. Поскуливающий одинокий щенок. Стоящий за моей спиной. Это была новость. Также было очень удивительно, что в моей же собственной голове родился образ, который мог так сильно удивить меня. Я даже быстро проверил его на то, откуда он забрел в мою голову. Как я уже говорил, проверка эта простая. Если мысль (или образ) дает мне силы и поддерживает спокойную радость внутри, то я его беру. А если он начинает меня тревожить, пугать и обессиливать, то я объявляю его зловредным, бесовским и гоню. Пока мне таких различений достаточно. Мысль про Каина изумила, но одновременно я чувствовал, что эта правда, и что эта правда делает меня сильнее. И спокойнее. Я думаю, что правильный человек - это тот, кого правда делает сильнее. Ну, или мне бы хотелось, чтобы такими были правильные люди. Ну, пусть я пока буду верить в свои простенькие афоризмы. Мне не так уж много есть на что опереться. Хотя за последнее время я невероятно продвинулся, как выяснилось, заодно произошли некоторые побочные разрушительные эффекты, но мне остается только надеяться, что оно того стоило.

По коридору прошел папа. Потом голоса где-то в глубине дома. Говорят, вскрикивают, опять говорят. Во всяком случае, что-то в жизни должно поменяться после всего этого. И это вселяет надежду. У меня такое чувство, что для меня любые изменения в плюс. Самое тяжелое, что я чувствую, что ничего не могу изменить в той липучке, куда попал. Куда ни рыпнусь, все равно увязну. Теперь они должны что-то там решить, и что-то в жизни произойдет другое. Поменяется. А я чувствовал, что для меня любые изменения во благо. Мне терять нечего.

Я встал с кровати и прошлепал голыми ногами по деревянному полу к письменному столу. (Когда жарко, это так приятно, деревянный пол кажется прохладнее, а каждый шаг получается с уютным шлепающим звуком.) В нижнем ящике стола у меня лежат разномастные фотографии. Я даже не смогу сказать, по какому принципу они у меня там отобрались, но каждая что-то для меня значит и волнует, даже если я не могу этого понять. Я нашел старую нашу с Каином фотографию, где папа снял нас вдвоем на заднем крыльце, когда мы срезали поспевший виноград. Мне там 14, а Каину, соответственно, 17 лет. Мы стоим, облокотившись на перила веранды. Я держу в руках большую гроздь и протягиваю ее папе, практически перегнувшись вперед. А Каин стоит рядом, привалившись к столбу. И сдержанно улыбается. Два брата, рядом, просто рекламная иллюстрация «Отчий дом и счастливое детство». Я всмотрелся еще раз, пытаясь понять, что же там изображено. Да, там были мы, но что же такое уловлено в этом моменте, что заставило меня забрать именно эту, а не другую в свой ящик. Там что-то было… Я попытался посмотреть на нее, как если бы не имел отношения ни к одному из изображенных людей. Это было нелегко потому, что мешает привычка воспринимать привычное как понятное. А самое интересное, это увидеть привычное, как еще не объясненное. Я мог в нюансах интонаций воспроизвести, что бы сказали мама или папа, увидев это, и их слова самостоятельно звучали у меня в голове, как предлагаемые ответы. Мне можно было просто присоединиться и сказать самому, что «у нас было такое счастливое детство потому, что родители делали все для нашего блага» (мама) или «что я очень похож на дедушку, а Каин взял половину от обоих родителей» (папа). И перестать думать и чувствовать самому. Если бы мы обсуждали это вчетвером, то Каин сказал бы, что… Каин промолчал бы. Это точно. В этом смысле, мама бы сказала, что самое важное в жизни семья, папа, что самое главное в жизни род, Каин промолчал бы, а я бы согласился с родителями, потому что не умею молчать так, чтобы это не вызвало приставаний.

Каин умеет молчать так, что от него отстают, и более того, каждый, кому он промолчал, думает, что молчание было знаком согласия именно с ним. А мое молчание, почему-то, всегда воспринимают как знак сопротивления и тут же начинают докапываться. А чего это ты молчишь? А когда Каин разговаривает со мной, это всегда наедине и он-то как раз не ждет, что я отвечу. Ему не нужно мое согласие. Он сам высказывает мне, а моя реакция его не интересует. Более того, если я начну возражать или отвечать, даже соглашаясь с ним, он начнет раздражаться. Он говорит со мной, как будто гвозди в меня забивает.

Да. Я не владею искусством молчать, когда с тобой говорят. А Каин владеет. И на фотографии, если посмотреть на нее как бы со стороны, как на фотографию чужих людей, то видишь двух молодых людей, один из которых (я), с распахнутой улыбкой и такими же глазами, весь подался навстречу фотографу, протягивает виноград и готов броситься с объятиями, как радостный щенок. А другой (Каин) – сдержан и… насторожен. Да, его доброжелательная в принципе улыбка это и участие в ситуации и одновременно дистанция от всех. Я вгляделся в его лицо. Если бы я к нему не привык, то мог бы заметить раньше, что если продолжить выражение его лица, усилить, чуть-чуть ярче проявить все маленькие черточки выражения, то получится, что он готов расплакаться. Невероятно. Каин похож на человека, который расплачется, если точно ткнуть в его больное место. И это прямо противоположное тому, что могут сказать о нем все, кто его знает. У Каина выражение лица на этой фотографии такое, как если бы он присутствовал на похоронах, а все остальные видели в этом свадьбу. Он что-то знал такое, про происходящее, чего не знал я.

Я вернулся на кровать и уставился в окно, держа фотографию в руках. Мысли и ощущения как-то сплетались во мне и процесс вызревания понимания шел сам по себе, без моих усилий. Прошло достаточно много времени. Я слышал разные шаги по коридору, обрывки разговоров. Потом все стихало, а потом возобновлялось. Там шла какая-то личная жизнь моих родителей. Они говорили друг с другом, чего я не слышал много-много лет. Обычно они перебрасывались репликами или вопрос - ответами. Я как-то так считал, что они разговаривают между собой, когда остаются наедине, без детей и когда их точно не слышно, а это и есть общая жизнь родителей. Я был уверен, что они обсуждают нас с Каином, обсуждают что-то еще, взрослое, важное для нашей жизни. Я всегда считал, что они заранее договариваются о том, что потом происходит в жизни. И, судя по всему, я ошибался. Они наедине молчали, судя по тому, что они сейчас кричали друг другу. До меня долетали обрывки и интонации. Если я даже не слышал слов, то по интонациям можно было понять, о чем собственно дискуссия.

Обсуждался новый передел мира, как я понимаю. То есть, кто кому что теперь должен. Границы прав и обязанностей в отношениях. Изменившиеся отношения и что это теперь будет значить в последствиях. Судя по голосам, мама выигрывала. У нее появились неявные властные нотки, а папа говорил раздраженно, зло, но более вяло, чем в начале. Потом все на какое-то время стихло. Они переместились на кухню, а она дальше всего от моей комнаты.

Я вдруг понял, что уже некоторое время хочу есть и пить. Но мне очень не хотелось выходить туда, потому что было неясно – закончилось или нет. А с другой стороны, что-то тянуло меня выйти и… подставиться. Да, мне нужно было войти в их разговор, разбавить его, чтобы он не был таким густым в их напряженности друг к другу. Это было какое-то естественное движение души – разбавлять собой скандал, отвлекать на себя от опасной границы. И одновременно я точно знал, что все переключатся на меня и мне достанется за всех. Недовыплеснутая злоба переключится на меня и будет мне больно. Но так поступить я должен. Бред какой-то.

Я сидел и наблюдал, как мои действия приводили меня всегда в ситуацию, где мне доставалось. Мое место в семье – быть крайним. Когда все переругались, должен прийти я и стать приемником не израсходованного дерьма семьи. И я чувствую, как какая-то сила во мне толкает меня выйти и включиться в происходящее, при этом, о чем собственно речь, не очень понимая. Но я точно понимал, что идет скандал, а поэтому должен примирить и утешить, у меня есть там место – дерьмосборника. Пардон, утешителя.

А вот Каин НИКОГДА так не поступал. Он мог скандалить с родителями сам, а потом кинуться на меня, как и они. Но он никогда не был тем, кто предоставляет себя для чужой помойки. Он видел это как не свою помойку. А я, почему-то, считаю помойку семьи своей личной помойкой и обязанностью. Если в семье идет скандал, то это скандал во мне. Даже так – я имею право быть, потому что делаю кое-что нужное для всех членов своей семьи. Я позволяю выплеснуть в меня то, что, выплеснись оно по назначению, может разрушить саму семью. Поэтому моя функция важна и нужна. Единственно, чего я не понимал и что воспринимал как несправедливость, почему все не признают это и не относятся ко мне с явной благодарностью за это. Особенно Каин. Так я все это не столько понимал, сколько чувствовал. И это все одновременно было очевидно для меня, и беспредельно изумляло. Как если бы я открыл скрытую дверь внутри себя, о существовании которой всегда подозревал, но не имел представления, что за ней. Так я обнаружил свое место в мире. Я крайний, тот, кто не дает всему упасть в пропасть, тормозя собой.

Но есть все равно хотелось. Тут в коридоре послышались голоса и в мою комнату, постучав и одновременно открыв дверь, не дожидаясь ответа, вошли мама и папа. Они были серьезны и печальны. Как если бы пришли сообщить мне о смерти родственника, который долго болел, все этого ждали, в смысле были готовы, но вот оно произошло. Я так и сидел на кровати, с фотографией в руке. Мама прошла и села рядом со мной на кровать, а папа подошел к окну и остался стоять там.

- Мы хотим с тобой поговорить. – Сказала мама. – Нам с папой нужно кое-что тебе сказать.

Я молчал. Мама тяжело вздохнула и посмотрела на папу. Он молчал и смотрел в окно. Она еще раз вздохнула, по лицу ее пробежала смена выражений, легких как рябь на воде, общий смысл можно было перевести как: «Все самое трудное приходится делать самой, но я уже привыкла».

- Я не знаю, откуда ты все это узнал, но мы с папой обсудили ситуацию и решили, что все останется как прежде.

Я совершенно обалдел. А она продолжала монотонным, серьезным голосом.

- Ты не должен волноваться, тебе это вредно. Мы все обсудили с папой и решили, что мы сделаем все так, как правильно и лучше для тебя и для всех. И я надеюсь, что в следующий раз, если тебе кто-то что-то скажет про любого члена нашей семьи, ты не будешь скрывать это и обсудишь сначала со мной.

То есть, во всем виноват я. Они решили, что это местные сплетни.

- В нашей семье все остается по-прежнему. Все, как и было, – продолжила она. – Мы будем жить с тобой тут, а папа будет приезжать к нам по выходным. Если ты хочешь, он будет приезжать чаще.

В этот момент папа с изумлением повернулся и посмотрел на маму, в первый раз хоть как-то отреагировав на ее слова. Из чего я сделал вывод, что это для него новость. То есть то, что от него потребуются дополнительные усилия и новые жертвы. То есть он наказан. Моим первым, рефлекторным порывом было сказать «Нет, не надо чаще», но не потому, что мне не хотелось или хотелось видеть его, а потому, что я мгновенно почувствовал, чего бы хотел он. Я ясно увидел, что мое моментальное, рефлекторное движение – это улучшать переживания всех окружающих, давать им то, что им хочется. Папа недоволен, а я могу повлиять на это, пусть даже отказавшись от чего-то, - значит, я должен и уже делаю, быстрее, чем смог бы подумать. Я ОБЯЗАН ДЕЛАТЬ, ЧТО ТОЛЬКО В МОИХ СИЛАХ, ЧТОБЫ ПОДДЕРЖИВАТЬ У ВСЕХ ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ. ЧТОБЫ ОНИ В КОНЦЕ-КОНЦОВ ПОЛУЧАЛИ ТО, ЧТО ХОТЯТ, ДАЖЕ ЕСЛИ НЕ ОТ ТОГО, ОТ КОГО ХОТЕЛИ, А ОТ МЕНЯ - УНИВЕРСАЛЬНОГО ЗАМЕНИТЕЛЯ ЛЮБОГО ЧЛЕНА СЕМЬИ. Я живу для того, чтобы они чувствовали себя лучше. Даже если они почувствуют себя лучше прооравшись. Это мой долг, моя обязанность и я даже не обсуждаю это. Я чувствую их, а значит, несу ответственность за их чувства. Я должен облегчать их переживания. Любому рядом со мной достаточно выглядеть расстроенным, чтобы я начал его утешать и поддерживать, не очень отдавая себе отчет, чем именно.

И одновременно я с изумлением и отстраненно наблюдаю все это, изумляюсь, и не согласен с тем, что это и есть моя жизнь. Все-таки я точно шизофреник. Внутри меня живет огромная часть меня же, которая беспрекословно и неразумно выполняет приказы жертвовать собой ради комфорта окружающих, и другая часть, которая кричит, не так давно очнувшись, «Остановись! Тебя же убивают!» Да, наверно, я – больной, но не тупой. И есть предел обмана и самообмана. А главное, мне так стыдно!!! Ведь никто мне рук не выкручивает. Меня не бьют и не приковывают наручниками. Мне морочат голову, обманывают, уговаривают, а я ведусь на все это. Какой же я наивный! Нет, я – дурак. Мне врут в глаза, а я, чувствуя, что врут они для того, чтобы получить что-то для себя, что им хочется, начинаю подыгрывать им и помогать, придумывать им возвышенные оправдания, даже ценой собственной потерянной жизни. Да, я сам виноват, что не защищаю себя и не дерусь за свои права. Потому что я болен. Болезнь моя заключается в том, что мне надо во что-то верить, чтобы мой мир не распался у меня на глазах на тысячи мелких кусочков. И я верил в то, что моя семья любит меня. Верил свято. Верил так, как цепляешься за последний клочок травы в кулаке, когда неизбежно сползаешь с пропасть. Я верил, что они хотят мне блага, что они никогда не будут использовать мои страдания, чтобы получить себе удовольствие. Ну, и тут меня прорвало.

- А как же папина другая семья? – спросил я со злостью, которой вообще от себя не ожидал.

Мама едва заметно дернулась, помрачнела и посмотрела на меня с недовольством и угрозой. Выход черного лебедя у Чайковского. Изнутри ее поднималась злая мощь.

- Мы не будем это обсуждать. Это наше с папой дело, тебя это не касается. В жизни бывают разные обстоятельства и не все могут вести себя безупречно. Но главное, что есть вещи важные в жизни, и это семья, за которую мы все несем ответственность.

В этот момент я отчетливо понял, что закрывается дверь моих возможностей. И что если я не всуну быстро ногу в еще остающуюся щель, то хана, я погибну здесь, она не выпустит меня до конца моих дней. Она злой вампир, в чьей власти я находился долгие годы и останусь впредь, если что-то не сделаю отчаянное и быстрое. Расколоть это, даже если и нечистыми средствами.

- И ты будешь по-прежнему всем врать про мою болезнь, чтобы жить как тебе нравится?

Она растерялась на секунду, и мне этого было достаточно. Дальше я уже обращался только к папе, потому что он внимательно и с изумлением смотрел на меня.

- Она все врет вам. И тебе и Каину. Ты когда последний раз видел мой приступ? Они все происходят очень удачно, когда никого здесь нет. Она закармливает меня таблетками, а когда вы приезжаете, то я хожу весь обдолбанный, а она жалуется, какой ужасный приступ был у меня в этот раз. Она меня травит, а вы разбежались как крысы, бросив меня здесь с ней. А ей этого и надо, чтобы она была святой страдалицей, матерью, жизнь положившей ради сына. А для этого сын должен быть больным несчастьем семьи. Иначе она никто, старая, брошенная и пустая. А ты вроде бы тоже герой, далеко и тяжко работаешь, чтобы вроде бы помогать мне, а сам сбежал отсюда, бросил меня и живешь в свое удовольствие. Только деньги ей посылаешь, да ритуально приезжаешь, чтобы выглядеть. И Каин удрал и деньгами от нее откупается.

В этот момент я глянул на маму и понял, что попал в точку. Каин ей деньги присылал. И посмотрев на папу, понял, что папа про это не знал. Папа прищурился недобро, а у мамы заметались глаза. Я уже видел, что мама набирает воздух в легкие, чтобы заткнуть меня. Так же я видел, что для папы это все новый взгляд на вещи, но что он не бросился защищать меня, а скорее видит в этом новые аргументы в борьбе с мамой. Все. Все встало на свои места. В один момент в моей голове образовалась чудовищная картина, непротиворечиво объясняющая все происходящее в жизни.

- И последнее! – быстро рявкнул я. – Я уезжаю к Каину.

Для убедительности я сильно махнул в воздухе фотографией, которую по-прежнему держал зажатой в руке все это время. Мне нужно было что-то вырвать для себя из всей этой истории. Иначе передел после войны опять будет не в мою пользу, даже если, по сути, я войну и выиграл. Это сработало. Все кинулись прикидывать, что лично для них несет мой отъезд, потому что это было явно в первый раз, когда я что-то потребовал себе. Они сначала решили проверить, может быть, я откажусь, если на меня надавить, и тогда все останется по-прежнему. Они будут разыгрывать меня каждый в своих интересах. Я читал это все по их лицам и слышал их вибрациями внутри. Мне уже не надо было их слов. Я знал и сам, что они думают и чувствуют. И это был так противно и возмутительно, что я понимаю, почему так долго сам отказывался использовать свои возможности, чтобы только не слышать эту непереносимую гадость. Вот сейчас, они попытаются заставить меня отказаться от своих требований, напугав последствиями.

- Ты не можешь ехать к Каину, ты не здоров и не можешь ехать один, а никто из нас с тобой не сможет поехать! – сказала мама, опять употребив «мы», предлагая папе присоединиться.

- Это все очень неожиданно и так сразу решать наверное не стоит, – это первый раз открыл рот папа, с опаской и успокаивающе глядя на меня.

- Это мне решать. Кстати, сколько денег ты присылал маме на мое лечение? Думаю, там много чего еще осталось, так, что на поездку хватит. Нетрудно посчитать, сколько я вам всем стою в материальном смысле.

Перевод разговора в эту плоскость явно не обрадовал обоих. Мама не хотела, чтобы ее финансы подверглись ревизии. Было очевидно, что ей многое придется объяснять. Нет, она не играет в казино и не покупает себе бриллианты. Она копит на черный день. Если не будет меня или тех, кто за меня платит. Потому что если вдруг не станет меня, не факт, что ей будут давать столько же денег, как раньше. А папа пока не решил, что ему даст эта ревизия, и не выгоднее ли будет иметь угрозу ревизии, а не сам факт денежных излишков, про который он сам был осведомлен, как я сейчас понял. Он был уверен, что мама не тратит столько, сколько получает. При этом она все время требовала, а он давал, но не столько, сколько она хотела, демонстрируя свою власть. Это такая всеми понимаемая, но не произносимая игра. И делать ее явной для всех он был так же не заинтересован, как и она. Деньги это его сила. Шантаж – ее. А я здесь только повод начать играть. Я – пластмассовая фишка, которая своей ценности не имеет, но ее легко обменять уже на реальные ценности. Каждый из них играл только для того, чтобы жить, как хочет, как нравится, и не дать другому совсем уж устроиться за свой счет, и при этом еще соблюдать приличия. Сложная игра. А я тупой дурак! Я то, чем играют, разменивают, ходят. Я для них предмет, а не живой человек, тем более не их сын, которого любят.

Первой, как всегда, очнулась мама. Действие первое, акт второй – «эмоциональный шантаж».

- Как ты можешь такое говорить! Как ты можешь быть таким бессердечным?! Мы заботимся только о тебе, о твоем благополучии! И вот твоя благодарность за всю нашу помощь, за все жертвы ради тебя. Говорить мне такое!!! Как ты можешь?! Я переживаю за тебя! Ночей не сплю!

Я сидел, стиснув зубы, и не смотрел ей в глаза, потому что по моим глазам она точно поймет, когда пробьет меня и сделает больно. А дальше она будет бить в одну точку, пока я не потеряю сознание от этой душевной боли и не свалюсь в припадок, который она сейчас явно намеривалась продемонстрировать папе. В качестве алиби.

Мне придется пройти через это. Я должен. Иначе я не освобожусь от того, что мной можно играть. Правда, сейчас есть шанс, потому что я знаю, что она будет делать со мной. Это уже легче. Но больно будет все равно. И если она перейдет черту, это станет очевидно и папе. Хотя… сейчас я уже не поручусь, что он не в курсе и не является молчаливым соучастником этого процесса. Но не это важно. Я должен биться за себя, потому что в моей семье, где мне, к сожалению, довелось родиться, если ты не грызешься со всеми за то, чтобы просто быть и нормально жить, тебя сожрут и употребят другие в своих гастрономических целях. Я сейчас вижу это все так. И эти мысли помогают мне не терять сознание, оставаться живым. Дают мне силы. Значит для меня сейчас это правильные мысли. Даже если я не прав. Даже если я завтра ужаснусь. И мне терять нечего, надо об этом помнить. Это важно. Потому что пугать тебя можно только потерей чего-то, что у тебя есть. А если ничего нет, то и пугаться тебе глупо.

Я не ошибся. Мама развернулась от души.

- Ты же сам ничего не можешь. Тебя невозможно оставить одного. Все твои сверстники уже давно состоявшиеся люди, у них есть работа, семьи. Помнишь своего друга в школе? Как его? Рыженького... Не важно. Я встретила его маму тут на днях. Он женился, и они ждут уже ребеночка. Его мама так рада, а я никогда не дождусь этого, не увижу своих внуков. Потому что ты сам ничего не можешь, ничего у тебя не будет, ты никогда не женишься. Я говорю тебе это потому, что переживаю за тебя. И думала, что придет время, мы все будем жить вместе, с твоей семьей, моими внуками. Но с тобой это невозможно! Ты наше наказание. Ты проклятие нашего рода! Все это потому, что ты тогда возомнил себя. Он, видите ли, композитор! Ты заболел от своего эгоизма и самомнения! Эта и была твоя первая бредовая идея! Какой ты музыкант?! Музыку он писать будет! Каин – это музыкант, а ты только пыжиться можешь, а сам полная развалина!

Далее еще немного в таком же духе. Это было правильное решение не смотреть ей в глаза. Она не могла оценить наносимый мне ущерб, и была вынуждена продолжать усиливать давление. Время от времени я чувствовал, что начинаю задыхаться, но мне нужно было не показывать вида. Поэтому я позволял себе медленно и демонстративно вздохнуть, а потом поднимал глаза на папу. Он явно был растерян. Мне нужно было дотерпеть до его реакции. Мама уже подробно перечисляла все мои недостатки в моральном и интеллектуальном смысле, пытаясь убедить меня в том, что я слабоумный. Я ясно видел, что она пытается сделать своими словами со мной. Меня надо было описать так, и убедить меня в том, что я полное ничтожество и не должен хотеть ничего, а только слушаться других и поступать, как нужно им. И какая-то часть меня все время, при каждой ее фразе корчилась внутри, потому что верила ей. Потому что мама не может врать. А если мама говорит так про меня, то я такой и есть. Эта какая-то маленькая, забитая часть меня заходилась в крике, потому что слова втыкались в нее, как палка, и давили не прекращая, не реагируя на крики. Эта часть была моим послушанием. Детской послушностью. Ей страшно хотелось согласиться и подчиниться, не думать о последствиях. Но, к счастью, была и другая часть, возникшая не так давно внутри меня. Скорее так - очнувшаяся внутри меня от затяжного обморока. Эта часть хотела жить. Она даже не очень сейчас задавалась вопросом, какой ценой, а предполагала решать это по мере поступления проблем, но она точно хотела жить. А то, что делала сейчас мама – это попытка заставить меня отказаться от желания жить. И мой пример показывает, что если человека изолировать и сильно напугать, то он вполне может потерять желание жить. Жить свою жизнь. Нет, ну какой же я все-таки тупой, что столько лет не видел этого. Я сам закрывал себе глаза, но не без корыстных усилий других.

На данном этапе мама как раз перешла к вопросу, какой ценой я могу поехать к Каину. Она угрожала, своей бессонницей, сердечным приступом и прочим ущербом лично ее здоровью, если я не откажусь от своей идиотской идеи. То есть, если я хочу поступать, как считаю нужным, то оплатой за это будет ее здоровье, страдания и сама жизнь. Таким образом, мои поступки несут ущерб ей. Я несу ответственность за ее жизнь и здоровье. потому что она, как она считает, несет ответственность за мою жизнь. И никому не передаст этот свой крест!

Я опять посмотрел на папу и понял, что он вмешиваться не будет. Он наблюдал, как мама пытается управлять своим основным ресурсом, то есть мной. И кажется, с интересом и изумлением приходил к выводу, что преувеличивал ее силы. Она явно не могла взять ситуацию под контроль. Он был увлечен разглядыванием ее, а я буквально слышал его переживания. Маме явно грозил новый мирный договор, при котором она потеряет часть своих привилегий. А они-то считали, что инцидент исчерпан! Новые факты! Она не так хороша в тех вопросах, за которые он был готов ей уступать. И тут я понял еще кое-что важное. Любое мое действие по собственному освобождению несет перемены в положении каждого члена нашей семьи. Сейчас мой бунт на глазах понижал очки мамы и повышал очки папы. И это еще вопрос, как они видели мои очки. А вернее, они не беспокоились о том, что я вырвусь из этой структуры. Они не считали меня игроком. Я по-прежнему оставался для них фишкой. Поэтому ждать от них согласия и поддержки моим действиями было бессмысленно и бесполезно. В их мире, как они его видели, я был не живым объектом. И, что бы они ни говорили, они относились ко мне с истинным безразличием, хотя внешне как бы очень переживали. И именно поэтому они не чувствовали моей боли. У предметов болеть не может.

Для того, чтобы начать относиться к живому человеку как к неодушевленному предмету, нужно внутри себя провести процедуру символического убийства. Наверное, сначала очень удобно поименовать жертву сумасшедшей, ненормальным человеком. А там и всего один шаг до того, чтобы ненормального человека увидеть уже и не человеком совсем.

Но тут мама перешла к последнему аргументу, «оружию возмездия».

- Тебе нельзя никуда ехать одному. А я с тобой никуда не поеду. ТЫ ЗАБОЛЕЕШЬ.

И то, что она произнесла в последней фразе, не было просто словами. Это было как магическая формула. Как формула проклятья. Она даже произносила это как-то бесцветнее, чем говорила все до этого. Как будто эмоции вдруг выключились, а из-за ее спины выступил кто-то другой, маг из тени, и произнес ее губами свои слова. Это не было опасение или предупреждение. Это не было даже угрозой. Это был приказ. И я вдруг с изумлением увидел, что внутри меня что-то зашевелилось, стало покорно подниматься с самого дна души и двигалось, чтобы исполнить приказ. Что-то внутри меня было готово исполнять магические приказы моей матери, заболеть, как только уедет из дома. Со стороны, наверное, для других людей, это совсем не выглядело как приказ. Они его так не слышали. И это понятно. Это ведь был приказ мне. В нем была сила, вера в свое могущество и мое беспрекословное подчинение. И эта убежденность в моей подчиненности и в своей силе делала эти слова магическим приказом.

Вот тут-то я и вспомнил, что сказала мне мама тогда, перед моим странным и неправильным приступом, когда я хотел с ней поделиться откровением Ангела. Я ведь тогда говорил ей что-то про то, что я думаю, какие новые мысли приходят ко мне, и что я надеюсь, что это все поможет мне выздороветь. Что со мной происходят перемены. Помню, что маму это все совсем не обрадовало. Она смотрела на меня достаточно холодным и подозрительным взглядом, который я тогда понимал как настороженность от моего воодушевленного поведения. Я ведь действительно был тогда воодушевлен и говорил быстро и сбивчиво. Я приказал себе тогда думать, что она встревожена моим поведением и не понимает, не повредит ли мне все это. Я думал, что она заботится обо мне. Попытавшись ее успокоить, я сказал, что чувствую, что нашел способ вылечить мою болезнь. Тут она сильно помрачнела, я еще подумал, что да, в то, что я говорю трудно поверить, но она поддержит меня, потому что любит. Потом она произнесла таким же приказывающим бесцветным голосом: «Прекрати об этом думать. Это все ерунда. Этого не будет никогда. А от таких мыслей тебе станет только хуже. Оставь это!». И я тогда, точно помню, ощутил, что что-то затыкает меня, как черный, злой поток. Но у меня внутри было что-то, что встретилось с этим потоком и притормозило его. Они встретились и схлестнулись внутри меня. Я не был раздавлен до своего обычного состояния. И потом быстро оправился. И даже сумел убедить врача. Она не всесильна!

И вот сейчас, она начала меня проклинать приказом. И мне было долго не удержаться. Я уже очень устал. И главное, я видел, что папа реально ничего не видит из того, что она делает со мной. Или отказывается смотреть в эту сторону. Не важно. Мне надо выживать. И я заорал на нее.

- Почему ты с ним не разведешься?!

Она слегка притормозила и растерялась. Напор ослаб. Но тут в ее глазах мелькнул восторг новой, приятной и выгодной мысли. А темный маг отступил.

- Так ты ревнуешь меня к папе? – с изумлением и интересом спросила она.

Она увидела новые возможности давить на меня. Теперь меня можно было обвинять в предосудительных чувственных влечениях к своей матери, что будет еще одной дополнительной характеристикой меня как скверны и сумасшедшего. Она будет создавать мнение обо мне. Это окончательно оттолкнет от меня всех, кто мог бы помочь мне, создаст вокруг меня, как и прежде, полосу отчуждения от других людей. Она сможет по-прежнему держать меня в заточении. И тогда мне придется рассчитывать только на свои силы, а их было пока немного. Я начинал стремительно проигрывать партию. Нужно было что-то срочно придумать. Мой Ангел не оставил меня. Я брякнул из последних сил.

- Тогда я буду жить у папы.

Все содрогнулись. Меньше всего этого хотел папа. Он и до этого был готов выполнять все мамины требования, чтобы только не решать самому проблему меня. А мама совсем не хотела, чтобы менялась ее жизнь. Я ясно понял, что ей нравится ее жизнь, как бы она не выглядела страдалицей. Ей все это нравилось. Может быть и потому, что лучшего ничего она не видела, но она понимала, что ей надо. Я это слышал внутри нее. Удивительно! Как только я перестал приказывать себе закрывать свои глаза, а вернее внутренний слух на людей, я стал так ясно понимать их. Я слышал их переживания, а из этих переживаний было так просто понять, какими словами они их думают. Только от этого очень больно и так грустно...

Они заговорили практически одновременно.

- Это не совсем правильная идея, - начал папа.

- Куда ты поедешь жить?! – взвизгнула мама. И в этом была истерика, а не приказ. Мне еще немного полегчало.

- Я поеду в гости к Каину. И поеду один. И после этого все будет как прежде, когда вернусь. И я не понимаю, почему я не могу съездить в гости к своему родному брату! – я все повышал голос, постепенно приближаясь к крику. Они как будто отступили от меня на несколько шагов, хотя в реальности не сдвинулись с места. И напоследок я выкрикнул: - А сейчас оставьте меня, я хочу отдохнуть!!!

- Все всегда заканчивается истерикой! – сказала, уже ни к кому персонально не обращаясь, мама вставая. И это была чистая правда. Только не всегда это была моя истерика. Чаще всего ее, но считалось, что все равно истерику закатил я, да еще и маму довел.

Я плюхнулся на кровать, спиной к ним, и через секунду выбросил себе за спину, не оборачиваясь, им под ноги, фотографию нас с Каином, которую по-прежнему держал все это время зажатой в руке. Я знал их. Они ушли из комнаты, прикрыли дверь. А там, вдвоем, они будут обсуждать, что несчастный сумасшедший так взволнован происходящим, что тянется к своему брату, в надежде на поддержку. И надо, возможно, его отпустить в эту поездку, посоветовавшись с врачом. И если врач разрешит, если Каин будет не на гастролях, если сам бедный умалишенный дурачок не забудет завтра свои бредни, ну, что же, тогда возможно, наверное… Они искали слова друг для друга, чтобы все осталось в их глазах так, как прежде. И мама, скорее всего, отыграет обратно все свои отнятые моим непослушанием очки у папы. Она возьмет на себя эту новую проблему со мной. А папа согласится, что должен ей что-то за это.

Мне было страшно, но кажется, я немного победил. Из ничего, из ощущения, из вибраций мира я начал свой путь к побегу. И когда я засыпал, то твердил про себя «моя мать – ведьма, моя мать – ведьма…» И мне становилось спокойнее, потому что это была чистая правда.

Глава 3. В гости.

Когда я проснулся на другой день, папа уже уехал. Хотя было только утро воскресенья. Теперь-то он будет еще реже приезжать, если вообще покажется, злорадно думал я. А мама начала меня уговаривать отказаться от моих затей. Сначала она вела себя так, как если бы я никуда не уезжал. Нет этого, и все. Я напомнил. Она начала говорить, что у меня нет загранпаспорта, и это все так долго и что вряд ли это все получится до весны. Сейчас был конец сентября. Я сказал, что пойду получать паспорт. Она рассмеялась. Ей нужно было утопить меня в вязком сотрудничестве. Так получалось, что без нее мне не справиться, а с ней я не мог двигаться, потому что она тормозила на каждом шагу. Я разозлился и замолчал. Она решила, что все успокоилось, и я сдался.

Когда я шел получать паспорт, в голове у меня вертелась только одна мысль: «Я недостаточно взрослый для этого». Но она не останавливала меня. Я не мог отступить. И оказалось, что все это так просто! Я так боялся и перестраховывался, что побежал к своему доктору, чтобы он выдал мне справку, что я могу ехать один за границу. Он посмотрел на меня с полным недоумением и объяснил, что никаких подобных ограничений мой диагноз не предполагает. Что он, конечно, может мне выдать справку с точной медицинской формулировкой, но лучше никому ее не предъявлять, потому что она не имеет никого юридического влияния, а только вызовет путаницу. Так я неожиданно узнал, что я полностью граждански дееспособен и самостоятелен. Я получил паспорт, я позвонил папе и попросил его купить мне билет на самолет. Папа спросил, на какие числа и я не смог сразу ответить. Я позвонил Каину. И спросил, могу ли я приехать к нему в гости, ненадолго. В ответ я услышал.

- Что там за скандал ты устроил родителям?

- Какой скандал? – я был изумлен, и не сразу понял, что он имел в виду.

- Мне звонила мама и рассказала, что ты таскаешь в дом грязные сплетни. Что ты там творишь?

- Я ничего не творю. Могу я приехать к тебе в гости?

- А когда ты собираешься?

- На этой неделе.

- Через несколько дней я уезжаю на три недели. После 10-го меня не будет.

- Я возьму обратный билет на до 10-го.

- Только ты должен понимать, что у меня не будет времени с тобой возиться. Я здесь работаю, а не дурака валяю. Тебе придется самому заботиться о себе.

- Я понял. Я посмотрю город.

- Здесь не лучшее время года. Впрочем, если ты так хочешь, это твое дело. Жить ты сможешь у меня, а что будешь делать тут – заботься сам.

- Хорошо. Спасибо.

Так. Значит, мама уже звонила ему и настроила ситуацию. Трогательного единения родных братьев не получится. Каин и так смотрит на меня, как на ненадежного. А после маминых слов (я живо представляю, что она сказала) все, что я бы ни говорил, примет за бред. А впрочем, какая разница, он и раньше не верил и не доверял мне. С чего бы всему измениться? Не это цель. Мне недоставало для какого-то внутреннего решения только одного - понять Каина. Я ехал, собственно, послушать его звучание внутри, чтобы понять его роль и дело в нашей семье. Мне надо было его услышать, понять. Его внутреннюю музыку. После поскуливания щенка за моей спиной, я должен был понять его точно, однозначно, не ошибиться. И я верил, что это замкнет картину моей семьи. Мне нужно было увидеть правду. И не важно, что скажет Каин. Я все равно услышу его. Мне терять нечего.

Я позвонил папе и сказал, что хочу улететь в ближайшие дни и вернуться до 10-го. Папа сказал «хорошо» и в обсуждения не вступал. Перезвонил он мне на следующий день, очень удачно, когда мамы не было дома, и сказал, что ближайший билет туда на 2-ое, а обратно на 8-ое. Прекрасно, сказал я, и мы договорились, что он приедет за мной на машине и отвезет в аэропорт. С папой оказалось неожиданно легко иметь дело, если было дело, реальная, практичная ситуация. Я как-то считал само собой разумеющимся, что папа и маме скажет сам. И был слегка удивлен, что мама меня не давит. И уже только накануне отъезда я попросил помочь собрать мне чемодан и выяснил, по ее недоуменному «Куда?!», что она вообще не в курсе. Какое счастье, что она не знала этого раньше! Такого, что она мне устроила, я бы долго не выдержал. Она бегала и хлопала дверьми. Обзывала меня предателем и обманщиком. Кричала, что никуда меня не пустит. Отказалась помогать собирать мне чемодана. Потом, приходила и швыряла какие-то не очень понятные мне вещи, сопровождая все это уверенными высказываниями, что я никуда не доеду и хорошо, если меня полиция домой вернет. Это было слишком бурно даже для нее. Все это мельтешение и крики, перемены решений с бросанием чемоданов меня больше утомили, чем напугали. Я так понял, что она очень испугалась сама, что потеряла контроль и управление до такой степени. Она была растеряна. Но и в растерянном состоянии мне ее хватило.

Я что-то и как-то собрал. Вещей оказалось много, потому что там холодно, и я вез много всего. С какого-то момента я перестал понимать полезность того, что пакую и это даже перестало меня волновать. С трудом заснув от волнения под утро, я все равно встал до будильника и к папиному приезду был готов сто раз. Мама ходила мрачная и злая.

И только оказавшись уже в машине и отъехав на приличное расстояние, я начал всерьез убеждаться, что уезжаю и это реальность. До последнего я в глубине души не был уверен, что она меня выпустит.

Папа привез меня в аэропорт и много раз объяснил, куда идти и в какой последовательности. Я был так взволнован и напуган, что запоминал с трудом и сильно путался в показаниях, когда он велел повторить. Папа помрачнел, но ничего не предпринял. Я вдруг встряхнулся и сбросил липкую тревогу и весело сказал:

- Не бойся. Все со мной будет в порядке. В конце-концов, пользоваться самолетами большого ума не надо. Иначе они бы летали полупустыми.

Махнул ему лапой и отправился сам дальше. Папа посмотрел на меня еще какое-то время, постоял, но уже когда я завернул за угол и в последний раз оглянулся, он уходил. А чего я ждал? Что он будет нежно глядеть на меня, пока я не скроюсь из вида, используя каждую минуту и возможность полюбоваться еще на своего милого крошку? Я не крошка, но почему-то… Ладно. Проехали.

Вся поездка прошла гораздо более буднично, чем я предполагал. Оказалось, что если вы не знаете, куда вам идти и что делать, достаточно остановится, растеряно постоять, а потом встретиться глазами с практической любой особой женского пола и улыбнуться. Видя беспомощного провинциала, доброжелательного и большого, они тут же стремились спасти меня и мной поруководить. И не то, чтобы я в это играл. Просто быстро понял, что покровительствовать мне, если я веду себя смирно, наиприятнейшее времяпрепровождение для одиноких путешественниц. Мне показали куда идти и кому отдавать паспорт, как снимать обувь и в какие лотки что класть, проследили, чтобы я ничего не забыл. Я был искренне благодарен и увлечен. А одна дама, которая увидела мои попытки понять в какие ворота на выход мне надо идти, заглянула в мой билет, отвела меня к нужному месту и попросила какую-то другую, видимо по ее мнению подходящую даму, проследить за мной дальше. Я сразу всем признавался, что первый раз в жизни лечу на самолете. Видно в наше время это такой редкий случай, что я моментально превращался в диковинку и развлекал окружающих. Мне даже понравилось быть диковинкой. Большой, лохматый провинциал, улыбающийся от растерянности. Так что долетел я прекрасно до северной столицы Каина. Оказалось, что я вполне себе могу общаться адекватно с незнакомыми людьми. Ничего особо трудного в этом нет. Просто нужно чтобы вокруг были люди.

Я, почему-то думал, что Каин встретит меня в аэропорту. Как-то мне так представлялось. Но среди людей, встречавших прилетающих, его не было. Он был бы сразу заметен. И я достаточно долго стоял в некоторой легкой панике, пока не увидел у одного человека бумажку с напечатанным моим именем. Каин прислал водителя. Я подошел и ткнул в себя пальцем. Он кивнул и взял мою сумку. Молча. Он не знал моего языка, я не понимал его. Об этой проблеме я как-то не задумывался до этого.

Куда он меня вез, я тоже не знал. Я слегка поволновался, как же с ним расплачиваться, сколько это стоит, хватит ли у меня денег и т.д. А потом решил, что с этим мне поможет разобраться Каин. Но тревога уже вползла в меня. Моя душа напряглась и замутилась.

Водитель привез меня домой к Каину и проводил до дверей. Там нас встретил Каин и, пока мы все вместе стояли в коридоре, расплачивался с водителем. Расплатившись, он впустил меня и сразу показал комнату с диванчиком, книгами и пианино, где я буду спать. И оставил устраиваться. Я втащил чемодан и задумался, что в данном конкретном случае имеется в виду под «устраиваться». Потоптавшись некоторое время, я отправился искать Каина. Он был на кухне.

- И зачем ты приехал? – напряженно спросил он.

- Мне захотелось сменить обстановку.

- От чего это ты так устал?

- Ну почему же сразу устал? Можно же просто приехать в гости.

- Просто в гости ездят те, кому делать нечего. У меня вот нет свободного времени просто ездить в гости. Делом надо заниматься, тогда и будет результат и не будет лишнего времени.

С пол-пинка мы включились в привычную форму общения. Обычно так мы разговариваем, когда Каин приезжает домой. Всегда максимум на пару дней, а чаще даже без ночевки. Он отговаривается занятостью и тем, что может навещать нас, если только график его поездок позволяет выкроить немного времени заодно. А так просто нет никакой возможности. Я уже давно понял, да и не понять это можно было только при специальных усилиях к этому приложенных, что он отдает какой-то страшно неприятный долг своими посещениями. И готов сбежать при первой же возможности. Скорее всего, как только он пересекал порог нашего дома, так сразу и хотел немедленно уехать из него. Какое-то время заставлял себя и держал в руках. Но сил его хватало не намного. И он всегда при приезде «говорил со мной». Чаще всего сам заходил ко мне в комнату, и какое-то время ходил, подбирая повод начать. Вот тогда он часто цеплялся к книгам, которые я читаю, или задавал вопрос, как мои дела, но в моем ответе находил что-то, чтобы начать указывать мне, как мне правильно надо себя вести и что делать. И в его указаниях я чувствовал сильное презрение и неприязнь к себе, как если бы он все время призывал меня перестать сопротивляться, воображать и занять, наконец, подобающее мне место – где-то в самом низу мира. Я ощущал несправедливость этого, и все время пытался возразить. Мне казалось, что просто он как-то неправильно меня понимает. Он заблуждается, так относясь ко мне. Это затянувшееся недоразумение. Я пытался объяснить, что то, что он говорит про меня, ко мне не имеет отношения, я другой. Но как только я начинал оправдываться, он быстро раздражался еще больше и как-то резко обидевшись, уходил. Получалось по его интонациям, что я его обидел и расстроил. Я опять был виноват. После каждого такого разговора я чувствовал себя ужасно. Наши отношения представлялись мне бредом. Я переживал, думал и пытался выработать стратегию, чтобы все-таки объяснить Каину, что он заблуждается на мой счет. Я не такой жалкий, как он обо мне думает. Каин был важен для меня. Мне хотелось, чтобы он признавал и ценил меня. Ладно, пусть не ценит, но пусть хотя бы, не обвиняет зря. А так получалось, что в глазах Каина, что бы я ни сделал, это было проявлением моей зловредности, лени и самомнения. Ни на чем не основанных амбиций и самомнения. Получалось так, что если я признаю свое ничтожное место в мире, то это и будет признаком того, что я выздоровел, что я не больной. И Каина очень огорчало и раздражало, что я с ним не согласен.

И вот сейчас, с места в карьер, мы оказались в таком же разговоре. Я задумался. Если так будет непрерывно все время, пока я тут, то это хана. Не выдержу. С другой стороны, у меня тут дело. Значит, будем делать дело, а там посмотрим.

- Каин, я устал и хочу есть. И где у тебя ванна, и дай мне полотенце.

Уснул я потом сразу, как выключился. Я действительно устал. Напоследок, успел только подумать, что чувствую себя совершенно счастливым, что уехал из дома. И уснул.

А утром все было более-менее спокойно, во всяком случае, Каин не заводил бесед. Он сказал, что у него завтра будет концерт, а сегодня целый день репетиция. Что сегодня со мной по городу походит специальная барышня экскурсовод, с которой он договорился. А он вернется поздно. Выдал мне ключ и удалился. Я вздохнул свободнее. Не торопясь попил кофе, приготовился и стал ждать специальную барышню, заодно обходя квартиру и знакомясь с жизнью Каина. Ничего нового, такого, что бы я не ожидал увидеть, не увидел.

Потом в дверь позвонили и действительно, приехала барышня, которая целый день возила меня и рассказывала, кто этот памятник, что это за здание, чей это музей. Мы носились целый день как угорелые, с перерывом на обед. В голове у меня оседали обрывки впечатлений и искренняя благодарность за то, сколько сил она на меня потратила. Где-то раз в час она принималась объяснять мне какой у меня замечательный, удивительный и талантливый брат. И глаза ее при этом покрывались легким туманом. В конце я даже стал подозревать, что она делает это все бесплатно, исключительно от прекрасного отношения к Каину. Она выгрузила меня у дома, уже когда было темно. Мы распрощались с не меньшем энтузиазмом, чем носились весь день. И только когда она уехала, я понял, что чудовищно устал от нее. И даже не столько от впечатлений, сколько от необходимость постоянно кивать, улыбаться и соответствовать ее энергичности. Мышцы щек ломило от улыбки, сидевшей на моем лице столько, сколько за год в сумме не наберется.

Дома никого не было. Я нашел еду в холодильнике, сел на кухне и спокойно расслабился. Во-первых, что можно сказать точно, так это то, что Каин мне не рад. И даже не пытается сделать вид, что рад. Даже из элементарной вежливости. Во-вторых, плевать он хотел на проблемы в отношениях между родителями. Его явно волновало и огорчало что-то, но не папины выкрутасы. И, в-третьих, то, что стало видно здесь, и было не видно мне дома - я вызываю в нем сильную, бурную реакцию, гораздо более сильную, чем, наверное, должен был бы вызывать бедный, больной, тихий шизофреник-брат. Если вспоминать вчерашнюю встречу со стороны, забыв про свои переживания, то я бы сказал, что Каин был напуган моим приездом. Он хотел меня как-то ограничить, отогнать. Он был агрессивным и испуганным. Интересно. С чего бы это…

Каин пришел очень поздно, я уже лежал и читал найденную у него книжку Кавафиса. И было видно, что он на самом деле устал и озабочен. Он сказал, что с утра уедет опять репетировать, а вечером будет концерт. За мной заедут в пять часов и отвезут. Встал и ушел спать, не спросив ничего.

Утром я проснулся поздно, Каин уже уехал. И я так и просидел дома, пока за мной не заехали какие-то веселые люди, которых я не понимал, но они смеялись, объяснялись со мной жестами и, как ни странно, мне все становилось ясно. Они были забавными. С ними было весело.

Концерт должен был проходить в большом католическом соборе. И до начала было еще много времени. Мои сопровождающие работали кем-то на организации концерта, а поэтому вручили мне входной билет, показали, махнув руками, направление, куда идти и исчезли в пространстве. Я побродил вокруг, заглянул внутрь, но в зале устанавливали аппаратуру, двигали скамейки и вообще, были заняты делом. Я вышел наружу. Собор был красивый, и я обходил его раз за разом, пока не стали собираться зрители. Можно было идти в зал. У меня было очень удобное место во втором ряду, и так как я пришел рано, то был одним из первых. Я сидел и слушал, как и чем наполнялся зал. Люди несли сюда ощущение ожидания чего-то удивительного и прекрасного. Они были уверены в этом. И ожидание было радостным. И немного суетным и тревожным. Какая-то путаница с местами, кто-то искал организаторов и показывал свои пригласительные. Людей было больше, чем мест. Это явно было светское мероприятие, я чувствовал. Для многих приходящих, это все имело еще какой-то дополнительный смысл, помимо музыки. Они как бы здесь проверяли свою значимость. Как если бы это был двор короля, где важно, какое место ты занимаешь. Многие люди беспокоились за свой статус. Они тревожились не только за свои реальные места, на которых будут сидеть, но и за какие-то невидимые, ценные места в жизни. Почему-то, именно здесь, на концерте Каина это подтверждалось или проявлялось. Это было место амбиций.

Так интересно было слушать. Причем, конечно же, это было слышно не от всех. Недалеко от меня сидела какая-то женщина средних лет, и от нее было слышно детское ожидание подарка. У нее были распахнутые глаза, и если можно так сказать, она производила впечатление полного лопуха. Не знаю, как это сказать в женском роде. И многие другие звучали сами по себе. Но общий фон звуков был демонстрацией амбиций и претензий. Тут до меня первый раз в полной мере дошло, что Каин-то у нас – видный деятель культуры. Упс.

Когда притух свет и между рядами прошли музыканты, занимая места на сцене, я не сразу догадался, что все уже началось. Еще неторопливо двигаясь по проходам, они уже что-то напевали и продолжали петь, рассаживаясь. Как будто внесли музыку с собой, откуда-то, где они ей живут и ей же дышат постоянно, а нам перепала такая удивительная возможность на время присоединиться к ним и прикоснуться к их возвышенной, неземной жизни. Впереди шел Каин и был невыносимо красив и значим. У меня заломило душу. Они начали играть, продолжая мелодию, которую пели. И это было прекрасно! Это было мое любимое барокко. Единственное время, когда люди, выйдя из храмов, публично молились Богу музыкой, доверчиво распахивающей их навстречу небу. Они вышли из храмов, но продолжали молиться. Это уже потом, не услышав ответа, они испугались и решили, что никого наверху нет и надо радоваться земным утехам. Это будет позже, в 19 веке. А тогда, это было так красиво и естественно – Великолепное Барокко! Люди, создавая ее в нотах или в исполнении, продолжали говорить с чем-то несоизмеримо выше себя и близким себе.

У Каина были лучшие музыканты, которых может пожелать себе дирижер. Они все были - как отдельные живые клавиши инструмента, состоящего из людей. В их глазах не было ничего, кроме напряженного внимания, стремления соответствовать, не пропустить и состояться, как звуку, по первому, малейшему повелению. Каин играл на них, а они позволяли ему это с радостью, потому что верили, что служат в этот момент великой и чистой церемонии. В этом была истовость фанатиков, а Каин был их верховный жрец. И все мы, присутствовавшие в зале, были участниками этого действия. Этого жертвоприношения. Воля музыкантов и напряженное внимание зала помогали Жрецу достучаться до неба и вызвать Музыку. Гармония, явленная в вибрациях инструментов, порыва зала и истовой воли Каина, создавали магию ритуала. Каин был невероятно, чудовищно убедителен в своей вере в ценность происходящего. Я слышал от него в этот момент, что то, что происходит, искупает все, что бы кто ни сделал, как бы в чем ни был виноват в любом месте и времени своей жизни, здесь, в этой ситуации ритуала, он получал передышку, расплаты оставляли его и он мог получить убежище, поднявшись над жизнью, в которой все это произошло. Полтора часа убежища от себя. Нужно было только отдать свою волю Каину, чтобы он ловкими руками вплел вашу волю в гирлянду из многих других таких же врученных ему добровольно воль, и залез по ней на небо. Он был и жрец и одновременно препятствие для любого, кто бы захотел сейчас прикоснуться к гармонии и музыке сам. Это происходило здесь и сейчас только под властью Каина. И глядя на него, я содрогнулся от того, что в этот момент он был целиком, полностью и без остатка убежден, что нет, и не может быть ничего важнее и правильнее того, что он делает. Он все делает правильно, и лучше этого нет ничего. Это не просто уверенность, это тотальная, фанатичная убежденность. Глядя на него, было очень трудно не согласиться с ним, в нем не было ни искорки сомнения. И он делал прекрасную музыку.

Его музыканты, дышащие с ним в унисон, закручивали тугую воронку силы вокруг него. Постепенно присоединялись вибрации зала, которые, соприкасаясь с вибрациями оркестра, меняли свои колебания и становились колебаниями, резонансными оркестру. Зал втягивался в поток музыки, который, как ни странно, не возвращался в зал, как бывает обычно на концертах, а поднимался потоком вверх, мощным потоком, в центре которого был Каин.

Не знаю почему, но я не захотел присоединиться ко всем. Я не хотел отдавать Каину свою волю, чтобы он слепил из нее музыку. Со мной никто не договаривался! У меня билет, а на большее я не подписывался. Я не знаю, что это за ритуал и кому будет все это предложено для умилостивления. «Все жертвы, что не Богу, все дьяволу». Но Бог, как я понимаю, всегда дает выбор. Здесь выбор если и был, то не очевидный и хорошо запрятанный, специально скрытый. Здесь была убежденность Каина, что то, чему он служит, достойно для любого хорошего человека. Но конечный пункт ритуала знал только сам Каин. Я встряхнулся, чтобы выключиться из этого общего движения зала, и стал слушать только музыку.

Играли они здорово. Но, без этой магической составляющей токов энергии, просто очень и очень хорошо. Иногда срывались, иногда ткань музыки как бы плыла, почти разваливалась. Без магии Каина они были явно выше среднего оркестром, но неровным, нервным и, как бы поточнее выразиться, аутичным каким-то. Они не производили впечатления живых. Но и мертвыми не были. Их жизнь была загнана так глубоко, что на лицах не отражалось никаких чувств. Как маски. Все их чувства выражал дирижер. Оставив себя загнанными в глубину сердца, все эти очень молодые и одаренные музыканты разрешили Каину выражать все за них. Типа, он сделает это лучше, он больше понимает, как это надо делать правильно. Они стали отточенными движениями рук и единым дыханием. Они уже принесли себя в жертву ему, вероятно считая, что таким образом приносят себя в жертву Гармонии. А не факт. Жрец не есть бог. И жертвоприношение жрецу не есть жертвоприношение богу. Маленький, но принципиальный нюанс.

И тут с меня окончательно слетело наваждение, последние остатки его, незаметные, но еще, оказывается, цеплявшиеся. Меня как бы вытолкнуло из того, что происходило в зале, и в первый момент я даже расстроился, настолько удар отторжения было сильным. Это стало просто концертом, хорошим, интересным, но только концертом. И фигура Каина в некоторые моменты стала выглядеть даже смешной, так истово он камлал на дирижерском месте. Его было даже немного жалко, потому что он так хотел, чтобы все было по его, так истово этого добивался, что хотелось дать ему то, чего он жаждет, просто хотя бы из сочувствия. Не хотелось быть свидетелем такой силы разочарования, которое предполагалось в случае, если у него ничего не получится. То есть, если ему не удалось включить кого-то из зала на магии, то он пытался сделать это на эмоциональном сопереживании по-человечески. Нет, Каин, мне не жаль того, кто требует, чтобы все окружающие согласились с ним, что мир таков, каким его хочет видеть он. Место сумасшедшего здесь уже занято и конкретно мной. И этот конкретный сумасшедший услышал и увидел все, что мне было нужно. Я понял тебя, брат мой Каин. Я все знаю, что мне нужно знать. Я услышал твою музыку. Остальное - мелочи.

Я дождался конца первого отделения и ушел.

Этот город был специально создан для того, чтобы у любого, у кого есть над чем серьезно подумать, не было здесь шансов увильнуть от этого тяжкого дела. Этот большой, серый и неуютный монстр хоть и был завешен всей и всяческой рекламой, хоть вроде бы и призывал куда-то, но делал это чисто теоретически. По нему можно было ходить бесконечно, иногда заходить погреться в кафе и рестораны. Они были непредсказуемы. Ты никогда не мог по вывеске сказать, куда попадешь. И входя в любое место, ты чувствовал: чтобы остаться тут, нужно приложить специальные усилия, а то явно придется уйти с неловкостью. В этом городе было так много людей, что за них не боролись те, кто на них зарабатывал. Поэтому отвлечься от своих размышлений тут было негде. Никто не помогал тебе забыться и сделать вид, что все у тебя в порядке. Наоборот. Или мне только так казалось? Но неважно, как это все на самом деле, потому что самого дела нет. А я мог только идти среди странных видов, приблизительно ориентируясь по направлению, где может быть дом Каина.

И странное дело, от того, что у меня было занятие – идти, передвигать ногами, мысли приходили в голову гораздо стройнее и упорядоченно. Мне нужно было много думать. А местность вокруг чередовалась как в фантастических фильмах. Еще совсем недавно ты брел в центре мегаполиса мимо каких-то лабазов и глухих домов полупроизводственного вида, а вдруг за углом начинался какой-то базар, потом вплывали в поле зрения имперские здания, от одного вида которых хотелось засопеть на груди Родины-матери и прожить в таком счастливом забвении всю жизнь. Ан нет, потом как-то незаметно шаг за шагом картинка трансформировалась в хай-тек, от холода которого аж зубы сводило, а следом, в переулочке проглядывал домишко, наверное, из 19 века, по горло уставленный мусорными баками и припаркованными впритык громадными, красивыми машинами. Домишко, казалось, в этом всем захлебывался и приподнимался на мыски, чтобы подышать.

Я пытался его понять и почувствовать его музыку, этого большого города. Шел и прислушивался не к звукам вечернего движения, а к мелодии этого вечного места. А это было вечное место, потому что только тупой и замызганный обыватель не слышал мистических вибраций, идущих со всех сторон. Это был овеществленный Лимб. Попадая сюда, ты получал шанс разрешить какую-то свою беду, пройти через сжатое сердце и выйти внутри себя наверх. Это был город не для жизни, а для трансформации, для перемены себя. Если же ты не совершал таких усилий, то это место все равно погружало тебя в состояния разрывов мира и пережевывало без твоего согласия и участия. И для этого тут все было идеально скроено. Не понимаю, как тут могут жить те, кто родились здесь. Это все равно как быть гномом - хранителем пещер волшебной горы. Или Ангелами-распорядителями места последнего шанса. С момента моего приезда здесь все время шел дождь. И это было так естественно для этого места. Как будто среди низких, время от времени начинавших моросить облаков, обыденно скользили серые ангелы Лимба, места последней возможности спасти себя. Они носились с гортанными криками над стылой рекой и задевали кончиками крыльев мелко рябившую воду. Здесь невозможно жить уютно. Это сквозняк двух миров. И прибежище Каина.

А мне тут нравилось. Я шел как бусина, скользящая по шнурку, протягивая себя через этот город, и думал, и ощущал свои мысли и они складывались в картину, которая одновременно и пугала и восхищала меня.

Прошло какое-то время, уже достаточно стемнело, когда я, наконец, вышел к реке в той стороне, где был дом Каина, как я помнил. Мне пришлось еще немного поплутать, дойти до моста, искать переходы, и наконец я добрался, изрядно устав. Дома никого не было. Я что-то поел. Согрелся в душе, залез в постель и уснул.

Разбудил меня яркий свет люстры, резко включенной на все пять рожков. Я подскочил. Это был Каин. Сразу было видно, что он изрядно пьян. У него в таких случаях как-то расползаются черты лица, становятся съехавшими, как распустившиеся шнурки. Каин посмотрел на меня очень зло и громко спросил.

- Где ты был?! Мы ждали тебя почти час после концерта. Куда ты делся?! У нас был банкет.

- Я не знал, что ты будешь меня ждать. Ты же ничего не говорил мне.

- Это было и так понятно! Хотя для тебя, конечно, и нет. Можешь быть доволен, ты испортил мне праздник.

Не дожидаясь моего ответа, он резко, так же одним ударом выключил весь свет и с силой закрыл ко мне дверь. Я лежал немного пришалевший и встрепенутый. От всей этой неожиданности у меня колотилось сердце, и все закончилось так быстро, что я и сообразить то ничего не успел. Не говоря уже, чтобы оправдаться или объясниться. И с одной стороны, я прекрасно понимал, что мои объяснения Каину не нужны. Иначе он бы их дождался. Ему было нужно наехать на меня, а не выяснять что либо. А с другой стороны, я еще долго лежал один в темноте, и про себя формулировал наиболее точные и, как мне казалось, неоспоримые оправдания того, что все так получилось. Вот ведь подлость какая, я не знаю как он это делает, но я полночи вел с ним диалог, пытаясь сказать воображаемому брату что-то, что бы успокоило меня. И заснул я с трудом, в тревоге и неуверенности.

Поздно утром мы сползлись на кухню и ходили взаимно мрачные. Я - потому, что все это стало мне надоедать и раздражать меня. А Каин, наверное, потому, что был в похмелье, а также, типа, продолжал злиться на меня. И уже не разберешь, где что, но по-любому виноват я. В результате, мы сидели на разных концах стола, придвинутого к окну кухни и молча пили кофе. Что-то ели, делали какие-то бутерброды, не предлагая друг другу. И молчали. Я вообще плохо переношу молчание, мне трудно терпеть такое и я первый начинаю что-то бормотать, о чем-то пытаться рассказывать, хотя меня редко поддерживают, и еще реже понимают. Это такой привычный способ с моей стороны вызвать огонь на себя. Пусть лучше ругают за неуклюжесть меня, чем так угрожающе молчат друг о друге. И чего я боялся в молчании? Нет, это не страх. Это мистика и магия какая то, но в чужом молчании я четко слышал приказ мне что-то сделать, начать говорить, все равно что. И как завороженный я не мог ослушаться. Нужно говорить, прервать паузу. И понятно, что ничего существенного мне сказать не было. А потому гнал я какую-то ерунду, только чтобы говорить, а на меня ругались, как на дурачка, но, во всяком случае, не молчали. Тут я поймал себя на том, что вполне могу ослушаться внутреннего приказа говорить при паузе, как вот сейчас, если думаю про то, что есть правда. Вот сейчас правда - то, что висит молчание, что я всегда поступал неизвестно как, в ущерб себе по неизвестному мне приказу и т.д. Но размышляя, я тоже молчу. Выходит, чтобы тебя не достигали мистические приказы, надо думать про то, что есть на самом деле. Закрыться наблюдениями за тем, что вокруг непосредственно происходит. Интересно. Это способ.

И тут меня окликнул Каин. Я даже вздрогнул от неожиданности. Потому что был погружен в себя и потому, что ему это было не свойственно. Каин-то был мастером пауз. Мог держать их так долго, сколько времени жизни у окружающих. Эх, слаб я.

- Ты чем будешь сегодня заниматься?

- Пойду, пройдусь. У меня там кое-что намечено для осмотра, – я поймал себя на том, что внутренне как бы оправдываюсь перед ним, что нет, у меня есть дело, план. Почему? Потому что я слышу, как внутри себя Каин говорит мне – ты бездельник. А я вроде бы как увиливаю и пытаюсь выглядеть деловым, но с Каином согласен. Как если бы мой старший брат обладал монополией на знание о том, какой я на самом деле. Судя по всему вышеизложенному, я точно больной. Но это не повод презирать меня. Мне нравится эта последняя мысль!

- Я останусь сегодня дома и хотел бы отдохнуть, – сказал он.

- Я вернусь вечером.

- Ты можешь вернуться, когда хочешь. Я же не выгоняю тебя.

- Нет, у меня, правда, были некоторые намеченные места. Если я освобожусь раньше, то вернусь. А так, не беспокойся, не меняй своих планов.

Мы еще помолчали. И тут я спросил:

- Как ты думаешь, почему папа не уходит?

- Он и раньше не ушел, почему он сейчас уйдет?

- Когда?

- Лет 10-11 назад. Ты не помнишь? У него был роман с моей педагогиней по вокалу в училище. Ты что, правда, не знал?

Я помотал головой, боясь спугнуть откровенность Каина. Вот так-так. Оказывается, это все не впервой. Тогда кое-что становится понятнее. Каин продолжал.

- Он так к ней и не ушел. А она до сих пор там преподает. Не знаю, как там и что развязывалось, я потом сюда уехал. И с тех пор ее не видел.

- А какой она была?

- Она была сука и блядь! – неожиданно почти крикнул Каин. Зло так крикнул, мне в лицо, но не мне. И тут я понял, что он с ней переспал. Вернее, она с ним. И уже после того, как рассталась с нашим отцом. То ли от мести, то ли от тоски, но Каин явно был этим унижен. И зол. И бессилен. Надо же! Мой крутой брат может быть бессильно злобен. И тут черт меня дернул за язык.

- Я зайду в наше училище, посмотрю на нее.

- Зачем тебе это?! Не смей! С ума сошел?!

- А что такое? Хочу и зайду. Это ведь и меня касается. Наши семейные проблемы.

У Каина стали белые глаза. Если бы я его не опередил, не знаю, что бы он со мной сделал. Или ничего не сделал, но я испугался его гнева. Если бы я знал, что он хоть как-то ко мне относится, то не боялся бы. Но я-то точно знал, что Каин меня не просто не любит, а пребывает в ясном, спокойном состоянии нелюбви ко мне. Это не отсутствие конкретного чувства ко мне, а именно что противоположное ему. Ему меня не жалко. А поэтому я боюсь его. Никакое чувство доброе ко мне его не остановит. Он вообще, никак не сочувствует мне, не сопереживает даже как кошке или бездомной собаке. Поэтому-то в глубине души я его и боюсь. Он относится ко мне как к неживому предмету, а поэтому и милость, и самоограничение его злобы на меня не распространяется. Я чувствовал в нем способность меня убить.

- Я пошутил. Никуда я не пойду.

Каин молча встал и ушел к себе в комнату. А у меня были слабые колени, как если бы я только что пережил удар током. В кои-то веки попытались поговорить по-человечески. Если все нормальные живут вот так, метеля друг друга своими чувствами, то еще вопрос, стоит ли выздоравливать.

Я шел по этому городу без особой цели, приблизительно ориентируясь по сторонам света. С таким же успехом я мог передвигаться по безлюдному каньону. Потоки машин, людей и отвесные скалы домов. Мне некуда было свернуть, не у кого укрыться и забыть. Реклама говорила о чем-то, что ко мне не имело никакого отношения. Она имела в виду тех, у кого что-то есть – деньги, чтобы положить их в банк, купить машину или дом, жена и дети, чтобы купить им что-то или отвезти куда-то, красота – чтобы сохранять ее кремами и духами. У меня ничего этого не было. И я не мог увильнуть, скрыться куда-нибудь, чтобы не думать внутри себя над разрешением моей проблемы. А проблема была проста. КУДА МНЕ ДАЛЬШЕ ЖИТЬ?

Понятно, что жить так, как раньше, я уже не хотел, а как жить так, чтобы я хотел, было не понятно. Ладно. Пойдем проще. Сейчас я сам себе, не смущаясь и не пугаясь, расскажу все, что понимаю про тот мир, где я нахожусь. Это ведь неправда, что мы живем среди полей, огородов, городов и человечества. Где оно, то человечество? Ничего я про него не знаю. А оно про меня. Я существую для других, не близких людей только как цифра в статистике. Там, где я в эту статистику попадаю. Я вхожу как единица в население моей страны, городка и так далее. Там не я, самая маленькая цифра «один» замещает меня, но я - не она. В любую, самую большую статистику я вхожу только как единица, а значит, этим я сам могу пренебречь. Я не существую для них, а они для меня. А существовать я начинаю, когда меня знают лично. Мое имя, мой вид и голос, чувства, которые я вызываю. И таких людей немного. Вот это и мир мой.

Моя жизнь – это то, что проходит среди конкретного количества людей, для которых я существую. Пока не будем застревать на существовании, двигаемся дальше. Я им нужен зачем-то, а они нужны мне или я не могу их избежать. Вот! Моя жизнь – это отношения между мной и людьми, составляющими мою жизнь. Ну, где тот космос или небо, пока мне в башку не тюкнет упавший метеорит? Его не существует в моей жизни каждый день. А только в виде большой или малой катастрофы. Потому и специальное слово. Катастрофа. А жизнь – это то, что ты сказал, что тебе ответили и как все участники потом поступили. И, в немалой степени, как все против тебя сговорились. Вот. Наконец-то. Я сказал то, что считаю правдой, но боялся сказать. Я чувствовал все время, что люди, которые составляют мой мир, сговорились против меня определенным образом. Групповой заговор. А дальнее окружение просто ориентируется на большинство. Если все мои родственники будут реагировать на любое мое действие, как будто я брежу, даже если в том, что я делаю и говорю полно смысла, то и все другие, на всякий случай, присоединятся к большинству. А, в конце концов, и я сам присоединюсь к большинству от испуга и одиночества.

Думаю, все дело в одиночестве. Если ты боишься, что все тебя бросят и уйдут, то и твой мир перестанет быть. Не в чем жить. А ведь если все, сговорившись, ведут себя так, то ты понимаешь, это указание на то, что в случае твоего несогласия с их мнением, они все могут разом повернуться и уйти от тебя, и ты останешься один.

И тогда ты перестанешь существовать, умрешь. Да очень просто! Откуда я знаю, какой я? Да оттуда – от того, как ведут себя со мной люди. Если они проходят мимо меня, не глядя на меня, не реагируя на мое присутствие, не заговаривая, не прикасаясь, то меня и нет. Наверное, есть сильные, смелые, самостоятельные люди, которые могут сами игнорировать игнорирование окружающих. Да еще и глумиться над ними. Тогда угрозой перестать давать тебе жизнь, замечая тебя, таких смельчаков не пронять. А я слаб. Я боюсь остаться один. Я за это даже был готов признать себя сумасшедшим, последним ничтожеством. Ведь фактически, мне говорили: признай себя больным, и мы тогда будем тебя видеть, заботиться, ты будешь существовать. Но, к сожалению, по нашим желаниям и резонам, ты можешь существовать только в таком виде. Соглашайся, и ты с нами. Ты – живешь. Мы будем тебя кормить, лечить, одевать. Ты очень нужен нам таким. Видишь, сколько сил мы тратим, ведя себя с тобой таким образом. Пойми, ты нам важен, очень, но только таким, в таком виде и на таком месте среди нас. Если не согласишься, то ты нам бесполезен, мы перестанем замечать тебя. Ты исчезнешь для нас, а значит и для себя. Умрешь. Выбирай. И я выбрал. Я выбрал жить, и думал, что при таком выборе выбираю лучшее из возможного. Жить раздавленным уродом, но жить.

Я шел и шел по этому городу. Часов через пять я обнаружил, что очень проголодался. Но этот город даже кормить меня не торопился, как бы проверяя, достаточно ли я уже хорошо подумал свою беду. Заслужил ли я своими душевными усилиями кормежку, или дать мне еще побродить, прежде чем неожиданно подсунуть какое-нибудь симпатичное и вкусное место, где меня за мои же деньги накормят. Или невкусное. Или не симпатичное. Если и есть место, идеально скроенное для выворачивания своей души, то это здесь. Хотя… Как живут здесь те, кому выворачивать нечего – я не представляю. Но то, что всякие заведения еды расположены в самых странных местах без всяких предварительных признаков их существования – это факт. Вот идешь-идешь мимо каких-то глухих и мрачных зданий, откуда-то возникших в самом центре города. Вдруг, бах! На углу ресторан. Тут и людей–то, такое чувство, что не ходит, а вот, поди ж ты! Я в мистике своей не удивился бы, если до моего приближения там ничего не было, а как я поем и уйду, этот ресторан исчезнет. Но думать все-таки веселее сытым.

Так вот. Я считаю, что члены моей семьи сговорились против меня. А зачем им это? Я должен рассказать себе историю внутренних событий моей семьи, чтобы понять. И рассказать я ее должен одновременно и как знаю, и как чувствую, и как думаю. И без оглядок на мнение кого-либо, кроме меня. Поехали!

Думаю, когда мама с папой встретились, то друг другу понравились. Не полюбили, а понравились. И папа перед мамой старался предстать в наиболее выгодном, перспективном виде. Маму перспективы устраивали. От брака с папой она ждала много. И в отношениях, и в событиях жизни. Папа был не из последней семьи, в большом дедушкином доме мы живем до сих пор, и папа был хорошо образованный наследник уважаемого в данном месте человека. И как-то так предполагалось, что у папы прекрасные перспективы по жизни, только вот конкретно какие – не уточнялось. И маме, помимо того, что папа был ей симпатичен, соучастие в блестящих перспективах тоже нравилось. И мама свою часть невидимого контракта выполнила – быстренько родила наследника, чем утвердила себя достойной, правильной женой и невесткой. И ожидала за это соответствующих наград.

Не знаю, что тому послужило конкретной причиной, только к моему рождению, на четвертом году их брака, мама была уже во всю разочарована в папе. Он не оправдал ее ожиданий. Возможно, она переносила на папу то, чем восхищалась в его семье. А папа оказался слабее, неувереннее и недостаточно агрессивен, что ли. Предполагаю, что мама столкнулась с обратной стороной жизни невестки в хорошей семье. Дедушка совсем не собирался отпускать папу в столицу, и был уверен, что вырастил и воспитал наследника себе. А мама считала, что муж - ее. Старые отголоски этих баталий доносились до меня через время в некоторых интонациях родителей, когда разговор касался тех времен или тех людей. Сам я не видел, вернее не совсем понимал. Дедушка умер через семь лет после моего рождения, а через пару лет и бабушка. Так что я не мог тогда понять ничего, кроме странных и непонятных напряжений, оставшихся, как осадок, на дне души. Так, ощущение, не смыслы или воспоминания.

Так вот, думаю что то, что папа не ослушался своего отца, предпочел остаться дома, в родительской семье, а не уехал строить светскую карьеру в столицу, обидело маму. Ее разочарование в нем было ее формой наказания его за то, что в данном случае он предпочел своего отца ей. И у нее был миллион возможностей демонстрировать ему скрытую форму презрения. К моему рождению, предполагаю, она уже оформилась в страдалицу, достойно несущую свой крест. И пока был жив дед, они перетягивали папу каждый на свою сторону, в чем, очевидно, и состояло содержание их семейной жизни. «Ты не мужчина, если не можешь сопротивляться своему отцу!» - это мама. «Ты должен указать своей жене ее место, чтобы она знала, что самое ценное – это наша семья!» - это дед. Думаю, через какое-то время папа привык так жить, и даже стал понимать, что если за него, за его принадлежность борются такие сильные люди, которых он сам в одиночку преодолеть не может никак, то он, папа, человек ценный и важный. И пока они борются за него, они не очень-то рассматривают собственно его. И главное, чтобы ни одна сторона, претендующая на управление им, не победила. Замкнутая бесконечная борьба. И так, судя по всему, дело бы и шло, да дед умер по естественной старости.

К слову сказать, я старика любил. Он меня смешил, слушал, рассказывал что-то и никогда не задавал пугавших меня вопросов, чтобы проверить, а не порченный ли я тут у нас в семье завелся. Я любил его потому, что всякий раз, когда он обращался ко мне, он улыбался. Этого оказывается практически достаточно, чтобы полюбить того, кто живет постоянно рядом с тобой.

Так вот. Дед умер, и нарушилось динамическое равновесие. Судя по всему, какое-то время папа пытался быть новым главой своей и как бы родительской семьи. Пытался стать дедом, не очень понимая, зачем и как. Мама решила, что вот, наконец, исчезли препятствия к тому, как все должно быть в ее жизни, и теперь папа будет слушаться. Прошло еще какое-то время в установке новых отношений, потом умерла бабушка, процесс продолжился. Думаю, что не очень у папы получалось стать новым главой, и он боялся, что полностью подпадет под власть и управление мамы, а посему в столицу мы не переехали, папа работал там, где и раньше, и особого взлета карьеры не предвиделось. Папа тоже уважаемый человек в нашем городе, но не дед. И папа так и не сделал ничего, чего так хотелось бы маме. А потом, как вот рассказал Каин, папа завел роман.

Я слышал папу, я слышал его музыку, а поэтому могу сказать с уверенностью. Не в последнюю очередь он завел свой роман и для того, чтобы привести задачу к известному, чтобы опять две стороны боролись за его окончательное решение, за его благосклонность, а у него было могучее оружие - так и не решать ни в чью пользу. Я слышал, та женщина в столице, когда он думает про нее, вызывает в нем чувства, которые нежны и добры. Но он все равно боится уйти к ней и остаться один на один. Не уверен он, что достаточно силен для этого. Хоть и любит, а защищается.

Но тогда, в первый раз, мама решила, что угроза со стороны соперницы - разлучницы слишком велика, и решила привязать папу таким канатом, чтобы не рыпнулся, на всю жизнь. Нужно было БОЛЬШОЕ НЕСЧАСТЬЕ СЕМЬИ. Что под это подходит лучше всего? Правильно! Неизлечимо и страшно больной ребенок. Ну, или хотя бы ПРОБЛЕМНЫЙ РЕБЕНОК. Нужно было найти или создать некоторое объединяющее всех Горе Семьи. Сначала содержанием семьи были надежды на будущее и перспективы, потом внутрисемейная борьба за папу, а теперь не осталось ничего кроме проблемы, которая связала бы всех долгом. Финиш. К этому времени дети слегка подросли, нужно было выбрать, кого принести в жертву сложившейся жизни. Я думаю, мне как раз тогда было 13-14. Каину соответственно 16-17. И я всегда был лопух, доверчивый и открытый. Сущность у меня такая. Как на той фотографии. Идеальная жертва, которую резать будут, а он до последнего не будет понимать, что здесь, собственно, происходит, а когда до него дойдет, предпочтет упасть в обморок от страха. Одно слово, Исаак. Только там, в Библии, его жертва была Богу. А здесь кому? Тупым семейным отношениям. Идолу.

Да. Так вот. Конечно же, никто не собирался за столом и жребий на нас с братом не бросал. Это не говорят, это надо ощущать и понимать. Насколько ощущаешь и понимаешь, настолько и лучшее место займешь. Так что самым младшим достаются самые плохие места, хоть и заваленные конфетами в слабое утешение. Папа и хотел уйти, но боялся, что слаб будет в новой семье так же, как и в старой. И тут хоть все известно, а там и чувство, и все такое, и нравится, а себе-то не верил. Знал, что впечатление он производить умеет, а вот сможет ли соответствовать ожиданиям – не факт. Он же знал, как с мамой вышло. И угроза на маму должна быть, чтобы понимала, что граница есть и если уж она совсем надавит, есть к кому уйти. Но и любовница вечно ждать неизвестно чего не будет. Как-то так надо сделать, что он к ней не уходит по такому поводу, который сам бы его хорошо характеризовал. А вот если он не сможет бросить семью потому, что такой удар по судьбе вышел – больной ребенок, то он тогда самый что ни есть возвышенный молодец, а ей, чтобы быть достойной такого молодца, тоже надо признать все это и пожертвовать своими желаниями. Хотя бы частично. Типа, я тебя люблю, но из семьи уйти не могу. Чума!!! Это же все тысячи раз было показана в кино и, особенно, в сериалах, которые мама смотрит, одновременно подшучивая над ними. Там, в сериалах все сказано, как играть свои типовые роли. Страдалица верная жена, красавец, запутавшийся в искренних чувствах муж и молодая преданная любовница. И ну они 650 серий тягать его от одной к другой, потому что чувства у всех. Там в сериалах, никто не виноват, все вроде хорошие люди, но вот так получилось. Вранье! Не получается само, пока все это кому-то не выгодно.

Так. Ладно. Спокойней. Мама стала провоцировать и доводить меня, подсказывая всем окружающим – так вот же оно, наше долгожданное и необходимое несчастье семьи, которое нас объединит. Ну, видите, вот он орет на меня, вот он у себя запирается. И многое-многое другое, что в одиночку ей бы не раздуть, если бы все не согласились, что да, Исаак - прекрасный вариант. Он психически ненормален, болен. Такое несчастье! Тогда у меня еще был шанс, если бы папа или Каин не согласились и сказали, что «король голый». Мне было бы стыдно, что меня доводят так легко до бабских истерик, маме пришлось бы искать новую управу на папу, но я остался бы жив. Уверен, последовательность была такая – сначала папа согласился, что да, больной-таки у нас Исаак. Такое горе обрушилось на семью. И соответственный текст любовнице: «Любимая, ты же понимаешь, что злой рок не дает соединиться нам. Но, как честный человек, я не могу поступить иначе. Ты первая перестанешь уважать меня, если я брошу жену и больного ребенка. Пусть лучше невыносимая разлука с тобой, чем потеря твоего уважения, если мы будем вместе ценой моей чести, я всю жизнь буду чувствовать себя недостойным тебя». Думаю, что возвышенная любимая в этот момент скрипела зубами и понимала, что соперница переиграла ее одним мощным ходом, пожертвовав ферзя. И то, что она понимала, доказывает то, что с папой они расстались, а она сама принесла себе в жертву второго сына. Она провела Каина через такую ситуацию, впечатление от которой до сих пор в нем сидят криком. Папина любовница отомстила всем сразу. Да, как я сопоставляю время, где-то в это время Каин бросил училище, не закончив, и уехал сюда, в консерваторию. Да… эпические войны отдыхают.

Ну, так дальше. Папа принял мамино предложение принести в жертву их отношениям в виде скрепы меня. Пожизненно. Навсегда в сумасшедшие. Осталось только выбрать свою сторону Каину. Выбор был невелик. Вот, с одной стороны твои родители, власть которых над детьми ты только что увидел во всей неприглядной силе на своем младшем брате. Мама скажет, что больной - и заболеешь. Мама скажет, что здоров и успешен – перед тобой жизнь и слава. Папа подтвердит, и это станет приговором. С другой стороны – младший брат и его будущее, бессмысленный и ничего не понимающий, растерянный и испуганный. Малоценный. Не важный. Брат, который не может защитить себя сам. Потому что ничего не видит, не понимает и не борется за себя. Вернее, бессмысленно машет руками, пытаясь отбиваться от врага, которого не видит. Дурак. Лопух. Слабый. Если бы Каин взялся защищать меня, не факт, что вместо меня не нашли бы как употребить его. Это было очень рискованно для него. А мне помочь было непонятно как. Но и просто промолчать ему бы не позволили. Все в семье должны занять свои места. А для этого нужно было тоже поучаствовать в жертвоприношении. Замазаться кровью. В определенном смысле это было убийство меня. Так это чувствую я, так, я знаю, чувствовал это Каин. И чувствует сейчас. Иначе бы не испытывал такой ужас при виде меня.

Чтобы согласиться с решением родителей Каин должен был вести себя со мной, как с сумасшедшим. Мама приводила меня в состояния полного непонимания происходящего, когда на тебя то нападают, то придираются, то не замечают, и, главное, ты не знаешь, какая реакция будет на твои слова и поступки в следующий раз. Потому что это каждый раз непредсказуемо. И тобой всегда недовольны. И при этом от тебя все время чего-то хотят, и куда-то толкают. Ты идешь туда, а тебе говорят, ты что, больной, мы не это имели в виду. Мама накрывала меня душным колпаком, а папа отдалялся и горестно вздыхал и хмурился. И я понимал, что он расстроен мной. Мной, а не мамой. Значит, я чего-то не понимаю в происходящем, но не понимаю и что я не понимаю. Значит, мама права, я не прав? Я вообще терял ориентацию в жизни, и последний, кто мог сказать мне, что происходит, был Каин. Но именно в это время наши отношения с ним стали стремительно портиться и он начал кричать на меня. Тогда и сложился тот стиль общения, который сохранился до сих пор. Если сформулировать все его крики одной фразой, то получится что-то типа «Уйди, отойди от меня, идиот!». Бедный-бедный Каин.

Я потерял тогда полностью уверенность в себе. И я был дикий подросток. Я стал подозревать, что просто не вижу, что я так плох, как они говорят. Это же моя семья, они не могут быть мне врагами, значит, они правы, а я ошибаюсь. Их больше. Они старше. Любая моя оплошность во внешнем мире превращалась в катастрофу. Любая удача воспринималась как случайная. Я стал опасаться общаться в друзьями, потому что не мог им объяснить, что со мной происходит, но не мог уже через некоторое время и перестать постоянно думать про это. Я все больше замыкался в себе. А там еще экзамены, и так вокруг все пугают «соберитесь, это важно, надо сдать, не у всех может получиться, работай, старайся!» И тогда я первый раз провалился в себя, как в сарай через проломленную крышу. Все это нагнеталось, нагнеталось. Дома я все время был в защите непонятно от кого и в сопротивлении непонятно чему, в школе нужно было все время толкать себя куда-то вперед из последних сил, иначе все, отстанешь, не успеешь, друзья где-то, я не с ними и никого рядом. Никого, кто бы посмотрел на меня с улыбкой, когда обращался ко мне. Педагоги смотрят с тревогой и ожиданием, родители с печалью и осуждением, друзья заняты своими проблемами, такими же, как у тебя, и всем не до тебя. А все, что я сам вижу и чувствую, приходит в чудовищный диссонанс. Я бегал по дому, обхватив голову руками, отказывался есть, пытался что-то говорить, но меня перестали понимать. Я стал отрывисто и путанно выражаться. Иногда мои слова, когда я пытался рассказать, что со мной происходит и попросить помощи, пугали их. Я думал, что пугали. Запирался в своей комнате, падал на кровать и утыкался носом в стенку. Так я видел перед собой только близкую стену и не видел больше ничего, на что бы глаза мои ни смотрели. Я перестал ощущать время, перестал учиться и вообще выходить куда-то. Мне было одновременно предельно скучно и маетно. Невозможно было сосредоточиться ни на чем. И это продолжалось достаточно долго. Потом мама отвела меня к врачу и рассказала ему все, что со мной происходило. Я тупо сидел рядом и уже единственно боялся, что меня начнет тошнить. Вот в принципе и все. Все остальное было развитием этого. Я стал очень мало говорить и в основном отрывками. Чтобы разговаривать с людьми, мне необходимо было быть уверенным, что меня слушают очень внимательно и доброжелательно. В противном случае я с половины фразы терял уверенность и начинал путаться и бормотать. В основном я сидел дома, занимался музыкой и читал книги, учился с большими перерывами и только потому, что мама ходила и договаривалась о переносах, академах и продлениях. Они разрушили мою уверенность, что я понимаю окружающий меня мир, и я стал бояться всего.

Месяца через три после того, как я официально заболел, Каин уехал и больше практически не возвращался. Даже летом, даже на каникулы. Прошло еще пару лет, и папа нашел хорошую работу в столице, потому что это было гораздо лучше по деньгам, но мы вместе не могли переехать, из-за меня, опять же. Так говорил папа. Это будет слишком дорого жить всем там, но папа пойдет на эти жертвы и будет приезжать к нам на выходные. Он отомстил ей – уехал в столицу, но без нее. Она сильно бесилась, но сделать ничего не могла. Ее поймали на ее же собственный аргумент. На больного меня.

И понятно, что там у папы кто-то завелся. Но при всей той красивой мелодии, которую я слышал в нем, когда он думал о другой семье, он согласился все равно оставить все как есть, не разводится с мамой и не уходить окончательно туда. Потому что все равно по-прежнему мог жить только, когда за него конкурировали две женщины. Остаться один на один с любой из них он боялся. «Папа был слабак. А мама хотела, чтобы он заботился о ней, и не любила его». Вот в двух словах правда про нашу семью.

Но хуже всех Каину. Мало того, что в достаточно нежном возрасте его под угрозой заставили предать брата, так еще эта ситуация и длится, не заканчивается. Ведь когда мы кого-то предаем, мы его в душе убиваем. Делаем его, как бы неживым для нас, предметом. А с предметом можно делать все, что хочешь. А если человек остается для тебя живым, то будешь сопереживать ему, сочувствовать и не сможешь предать и убить, пусть даже символически. Иначе сам будешь чувствовать боль, которую приносишь ему. Палач должен видеть в казнимом работу и предмет работы. Ничего личного. Для этого надо как-то свернуть что-то внутри себя. Каин знал и видел, чем закончится его выбор для меня. В этом случае он меня приговорил к смерти. Но оказалось, что такая психологическая смерть и убийство в худшую сторону отличаются от реальной. Ты человека убил, тебе было тяжело и неприятно, но это уже случилось. А в символическом убийстве, сам переживаешь его, как настоящее, а он, жертва, не исчезает, опять идет к тебе и пытается разговаривать. «Иногда они возвращаются - три тысячи сто пять!» Я был его кошмаром. Каждый раз, когда он видел меня, ему приходилось опять и опять выбирать считать меня больным. И даже если со временем я стал вести себя так, что видеть во мне больного становилось все легче и легче, Каин-то по-прежнему знал, что это не в последнюю очередь и благодаря его непрекращающимся усилиям по уничтожению меня. Он уже вырос, жил далеко, но страх перед родителями и что-то еще заставляло его продолжать, раз за разом приносит меня в жертву при каждой встрече.

Бедный Каин! Представляете, вы кого-то убили. Это тяжелое и неприятное дело, особенно в первый раз, наверное. И на вас в этот момент давили непреодолимые, как вам казалось, обстоятельства. Ну, да. Что сделано, то сделано. Всяко бывает. Можно покаяться, или еще как. Но! Тут оказывается, что убиенный вами вылезает, этаким все более разлагающимся с каждым разом зомби и тянет к вам свои ручонки, невнятно произнося: «Здравствуй, брат мой Каин!» Чистый ужас! Бедный Каин…


К этому моменту моих размышлений уже практически стемнело, и я порядком продрог и опять же проголодался. Надо было возвращаться. А мне не хотелось. Я не знал, как посмотреть ему в глаза. Я читал там страх передо мной, но не как перед силой, а как перед скверной. Я не перестал быть предметом для него. Вернее, он продолжал сопротивляться увидеть во мне живого человека. Каждое его слово отталкивало меня от него, чтобы я не приближался близко. Может он, в самом деле, боится услышать трупный запах от меня, кто его знает. Однако же деваться было некуда, и я побрел по направлению к его дому.

Что ему сказать? Что я живой, и он убивал меня, убивал, да так и не убил? Даже это не обрадует его. Ну, во-первых, он не поверит. Он не поверит зомби, утверждающему, что он не зомби. На протяжении всех этих лет, когда он раз, много – два, в год заезжал к нам, он видел зомби. Что такое я мог бы сказать, чтобы он поверил, что я живой? Не знаю. Во-вторых, в отличие от меня, Каин считает себя борцом, человеком действия и достижений. Я знаю, что тот выбор - принести меня в жертву - стоил ему очень многих и тяжелых усилий. Он сам скользил на границе безумия, и чтобы удержаться самому, отталкивал меня. И если теперь выяснится, что во всех тех усилиях и страданиях, через которые прошел он, не было смысла, что это шутка такая, что все понарошку, вот он я, оп-ля и воскрес, ему будет еще тяжелее. Из-за бессмысленности и ненужности его усилий. Его тогдашний выбор вплетен в его нынешнюю жизнь так, что невозможно вынуть его оттуда, не обрушив остальное. Может я, конечно, преувеличиваю его переживания, но кое-что в нем я на концерте услышал. Я услышал, что у него внутри, там в самом глубоком пространстве, за ним всегда гонятся гончие ада. И он знает это и верит в это. И он непрерывно, все время убегает от них. Это - мистические полу-волки полу-собаки, которые разорвут тебя на мельчайшие куски без шанса воскресенья, убьют тебя окончательной смертью, если только догонят. И Каин никогда не избавится от этой погони. Но у него есть маленький и единственный аргумент. Он искренне и свято верит, что высокая Музыка сама по себе стоит человеческих жизней. И истинно верит, что принес меня в жертву не маме и папе или нашей прекрасной семье или чему бы там ни было еще. Он смог убить меня потому, что верил в то, что он сам есть избранный и призванный жрец Музыки. И только вырвавшись из нашего дома, он осуществит себя и свою миссию. И он вырывался, оставляя куски шкуры на каждом повороте. И пока он делает, реально, самую лучшую Музыку из возможной для него, гончие ада не смогут приблизиться. А как только он сфальшивит, поленится или просто расслабится – они моментально окажутся рядом и разорвут его. Бедный Каин! Он, кажется, искренне верил, что сам вычеркнул себя из Книги Жизни, но приговор не будет приведен в исполнение, пока он создает Музыку, служит Гармонии ценой своей бессмертной души. Ужас-то какой! Может я слегка и преувеличил в своем описании, но не сильно. Я его слышал в момент, когда он как раз служил своим идеалам.

Может тогда, раньше, он и не думал так, может объяснение - оправдание пришло с годами, чтобы успокоить его. Но сейчас он был в этом уверен. Его успех был аргументом за то, что он все тогда сделал правильно. И сейчас все правильно. Нет оснований для пересмотра. Это даже не дорога, которую выбирает человек, а тяжелые рельсы, покинуть которые нельзя. Это ядро его существа – что все его выборы оправданы и благословлены важностью его миссии и успехами, достигнутыми им в ее исполнении. Если вдруг он поверит, что я жив, ничего он не сделал тогда, то как он будет жить дальше? На чем? Ему придется признать, что он стоял все эти годы на фантазии, на воздухе, что мир иллюзия и морок. Нет гончих, нет жертвоприношения, нет миссии и он не Жрец. Вот тогда-то он и потеряет уверенность в себе, уверенность, что он понимает, как устроен его мир и в чем его место. Как когда-то я, и … заболеет? Сойдет с ума?

В этом смысле любой мой успех в жизни так же обесценит его выбор и усилия, которых они ему стоили. По-хорошему, если бы я реально умер, это устроило бы Каина больше всего. Ну, так, по обыденному - болел, болел и помер. Закономерный финал. Естественный процесс. Но что-то не хочется мне до такой степени угождать брату. Придется ему мириться с зомби. Но я по-прежнему не знаю, как смотреть ему в глаза. Хотя осталось потерпеть всего два дня. И я уже нагулялся и набродился тут до одури. Мне этого города хватит.

Спасибо Каину, он, видно, и сам не стремился оставаться со мной наедине, а поэтому, когда я, наконец, добрел к нему, там были гости и достаточно приличное количество народа. Что-то ели, что-то пили. Говорили, как-то все время передвигались – то на кухню, то в комнату, где спал я, потому что там было пианино и музыкальный центр. Слушали записи, возвращались на кухню выпить. Какие-то журналисты приходили и уходили. Какие-то девушки циркулировали. Люди были, уходили и пропадали из вида. И это было прекрасно, потому что и я, временный тут, чувствовал себя легко и свободно. Я много не мог понять, потому что Каин не всегда мог и хотел мне переводить. Но, с какого-то момента, это перестало быть проблемой. Оказалось, я могу понимать, практически точно, слушая одни интонации, а не смыслы слов. Мой второй уровень восприятия людей. Какой-то человек рассказывал историю, и все было понятно. Он говорил сначала о какой-то ситуации. Описывал. Потом в интонациях и жестах появились признаки нарастающей внешней угрозы и растерянности говорящего. Это было неожиданно для него. Какое-то коварство. Потом в его словах стало слышаться возмущение и негодование на того коварного врага. Враг действовал не честными методами. А потом он стал говорить пафосно, резко, решительный герой, да и только. Я разобрал несколько слов – театр, директор, а сам говорящий вроде был режиссер. Закончил он историю, хитро сверкая глазами и похихикивая. Я тоже рассмеялся. Каин спросил холодно, чему я смеюсь. Я сказал, отличная история, как он отомстил своему коварному директору. Я предполагал, но по реакции Каина, я понял, что попал в точку. Я бы, конечно, не сказал, как именно была осуществлена праведная месть режиссера, но это мелочи. И Каин и не стал меня пытать, слегка изумившись и только.

Потом я спал, потом мы с кем-то ходили в супермаркет, потому что кончилась еда и питье. Потом опять приходили, уходили гости, я спал, пил, ел, слушал, что-то делал. С кем-то даже говорил спьяну, и меня понимали. И я понимал. Опять спал. Так все и происходило два последних дня. Потом Каин разбудил меня и сказал, что через полчаса придет машина и отвезет меня в аэропорт. Я быстро собрался и тот же водитель, так же молча, отвез меня. Мы на прощание ни о чем не говорили с Каином. Он помогал мне собраться и казался добрым. Приготовил кофе. Как-то ощущалось, что он заботится обо мне. Даже если это была забота о том, чтобы я уехал побыстрее, наконец. Он не был зол на меня, и я подумал, что если бы он так вел себя со мной всегда, я мог бы любить его радостно и спокойно просто за это. Мне было бы достаточно, чтобы он не «бил» и не отталкивал меня. Наверное, глубоко внутри себя, я если и не продолжал любить его, как в детстве, то продолжал надеяться, что он поймет недоразумение, непонятно как возникшее между нами, и опомнится. Все эти годы я предпочитал считать, что отношение Каина ко мне просто какое-то нелепое недоразумение. А как оно разрешится, так все и исправится. А так Каин хороший. Просто недоразумение… Надо будет запомнить на будущее, что долгих недоразумений не бывает. Долгое недоразумение – это просто чье-то решение относиться к тебе именно так.

Глава 4. Обратно.

Не могу сказать, что я в жизни много пил. Последние годы мне вообще нельзя было - на таблетках, но время от времени периодически такое со мной случалось. То в училище, то на дне рождения кого-то из родственников или знакомых, то когда мы ездили к морю на несколько дней. Вот до болезни еще со своими друзьями мы выпивали втихаря больше, чем я за последние лет пять своей жизни в сумме. А тут я был в натуральном похмелье. И город этот злополучный напоследок, как в издевку, провожал меня ярким солнцем, из-за которого у меня возникло ощущение, что все вокруг незнакомое, и я в этом месте точно еще не был. И вроде бы не по нему я бродил днями и километрами. Я мрачно подумал, что поздно, уважаемый, у меня уже не осталось времени поменять свое мнение о тебе и считать тебя безобидным. Ты как был, так и остался для меня мистической ямой мрачных откровений. И я знаю, что тебя просто нужно использовать по назначению – тонуть в тебе, чтобы достигнув дна, обнаружить там правду и решение. А все эти бедные люди, что живут в тебе как жители, нужны для того, чтобы ты был и конструктивно топил нуждающихся. Но Каин выбрал тебя. Живущие здесь - просто по судьбе обслуживающий персонал этого мистического артефакта. Это я не знаю, каким надо быть, чтобы жить тут постоянно и радоваться. А может, дело привычки. И если я правильно чувствую непонятную «разумность» этого места, то мне приятнее считать этот красивый последний день здесь приветом и оценкой моих усилий. Этот город, кажется, поставил мне «зачет». О чем и сообщил, провожая. Хотелось бы, чтобы так оно и было. Впрочем, если эта мысль дает мне силы, значит, так оно и есть.

Чувствовал я себя прескверно. Как не шевельнись, что внутри, что снаружи, все только хуже, как-то плохо и неуютно, как по наждаку. И сил не было, бодрости вообще никакой и становилось мрачно очень в душе. Это и было похмелье. И как ни странно, то, что я знал, что это именно результат выпитого в последние два дня, это очень меня успокаивало. Делало нормальным, как все. Понятно, что происходит. Мне было плохо не потому, что не пойми почему, и я распадаюсь на куски внутри себя, неизвестно по какой причине, а конкретно, ясно и просто. Пить надо меньше, если хочешь, чтобы так не было. Причина и следствие! Все ясно, и так спокойно на душе, потому что понимаешь, что и почему происходит. Да и сил у меня достаточно, чтобы все это спокойно пережить. Само пройдет. Ну, может пива в аэропорту.

И уже в самолете, немного взбодрившись за дорогу и потом пивом, я вспомнил, что у меня есть три часа до приземления, за которые мне надо принять решение, что же мне теперь делать. Как же мне теперь дальше жить, в свете всего мною понятого и раскопанного. И первое же желание, тотальное и стремительно было посоветоваться. Разделить ответственность, проверить правильность моих мыслей суждением кого-то со стороны. Так я поступал всегда и советовался конкретно с мамой. Это уже как бы рефлекс. Потому что я не доверял тому, что могу разобраться сам. А кроме нее никого особенно рядом и не было. Я сам от всех замкнулся и ушел. И я советовался с мамой, с тем самым человеком, который, как я сейчас понимаю, и стремился все это время подорвать мою веру в то, что я могу видеть жизнь правильно и сам действовать. Меня аж зазнобило от этой мысли. Это ведь я сам приходил и отдавал своему тюремщику все средства для побега, наивно спрашивая «А правда, что с помощью этой веревочной лесенки я могу вылезти из окна моей башни и уйти на свободу?». «Нет, ну что ты!» - отвечал мне мой тюремщик, - «это приспособление для сушки белья и по нему никогда, ни за что нельзя покинуть нашу башню. Как ты плохо разбираешься в жизни. А то, что такая мысль пришла тебе в голову, очень меня тревожит. Ведь я только забочусь о твоем благополучии. И видно теперь еще раз, насколько ты нуждаешься в моей опеке. Пожалуйста, и впредь приходи каждый раз посоветоваться со мной, когда у тебя возникнут вопросы, прежде чем сделать что-то самому. Договорились?» «Конечно!» - искренне отвечал я.

Если я хочу с кем-то посоветоваться, то мне придется рассказать тому человеку все, что я понял за последнее время. Он же будет не в курсе. И что-то я сильно сомневаюсь, что кто-то в такой ситуации поверит мне и примет мою сторону. Уж больно все это невероятно. Никто не верит в меня до такой степени. Меня сразу же спросят, считаю ли я, что даже если по действиям и последствиям все это похоже на правду, что мама, папа и Каин все это делали, сговорившись, осознанно. Нет. Не думаю. Такого прямого простого сговора не было. Вернее, вряд ли. Но и неосознанно такого сделать нельзя. Думаю, есть такой механизм в людях, когда приходит к тебе в голову мысль, она тебе выгодна, да больно некрасива и неприлично ей последовать, так что надо ее перестать думать и просто делать, делать и забыть про саму мысль. Отделить свое действие от смысла этого самого действия и его последствий. Хотя, если бы такая мысль осуществилась другими или как-нибудь так, как бы сама, вот было бы хорошо. Это решило бы проблемы, сделало жизнь лучше. Правда для этого придется кем-то пожертвовать, и не то чтобы сильно сначала. Подумаешь, сын - подросток начинает закатывать истерики. Это вполне достойный повод чаще и с реальными претензиями разговаривать со своим отдаляющимся и уже все меньше интересующимся тобой мужем, и доносить свое мнение до него. А потом, если хочется поговорить с мужем, нужно слегка простимулировать нужное поведение сына. Так, ерунда. Но дальше - больше. И все остальные подстраиваются под происходящее, занимают свои места в отношениях, встают на новые орбиты и понеслись вперед. Главное, по-моему, с какого-то момента забыть, что то, что ты делаешь – это именно та некрасивая мысль. И не видеть, что то, что происходит с другими, есть результат твоих действий, а не несчастье, злой рок и судьба. Осознанно забыть не то же самое, что не ведать, что творить. В первом случае все же надо решить это сделать, а только потом выгодно забыть. И вести себя естественно.

Нет. Не с кем мне посоветоваться. Никто не поймет и не поверит. Да, если разобраться, а в чем мне совет-то нужен? Ну да, обнаружил я себя с Божьей помощью в 27 лет развалиной на обочине жизни и без будущего. Это только факт. А вопрос-то мой в чем? Как мне жить? А куда я хочу жить? Можно просто ничего не делать и это доступный вариант. Понятно, в общих чертах, что будет происходить. У меня вот пенсия по инвалидности. Я – инвалид. Социальное положение такое. Я это хочу менять? Или что? Стоит себе признаться в самом печальном. Я так же слаб как мой отец. И для того, чтобы раздавить меня семейными отношениями до такой степени, нужно не столько сильно топтать меня, сколько мне быть мягким и слабым. Есть во мне самом черты и поведение прирожденной жертвы. И веду я себя сейчас как жертва, каковой и являюсь. И любой другой человек, начав близко общаться со мной, скорее всего, начнет относиться ко мне как к жертве – жалеть или угнетать. Я сам первый по привычке и буду ей, жертвой в отношениях с другими людьми. И они будут вынуждены стать моими палачами. Займут предложенное место, свободное место. К жертве по сценарию нужна подходящая фигура – палач. А все в нашей литературе описано, сюжеты все мы знаем. С детства знаем сказки и романы, где все роли указаны и распределены. Если я Ромео, то ты или станешь Джульеттой, со всеми вытекающими, или, потоптавшись, будешь вынуждена отойти. Тебе места нет. И мы все чуем, по запаху, по интуиции, где наши сценарии, каковы наши роли. Может мы так и находим друг друга, а вовсе не Купидон со своими стрелами. И если я свою роль не переменю, то куда бы я ни убежал, везде меня встретит палач с топором. А на сегодня моя роль – загнанная жертва своей семьи. Слабая. Косноязычная. Не уверенная в себе. При первой же трудности бросается посоветоваться и подлизаться к своим мучителям, а когда его отталкивают, забивается в угол и больше ничего не предпринимает. Блистательное зрелище!

За три часа дороги ничего особенного я не решил. А решать что-то только потому, что вот вроде бы так по сюжету укладывается – глупо. Я как бы со стороны посмотрел и увидел это как фильм. Герой должен принять судьбоносное решение и выйти из самолета уже другим человеком. Как будто от того, что какую-то свою мысль я назначу этим самым решением, на трап я выпорхну изящным денди в белом костюме. Ага, сейчас.

Мне все равно чего-то не хватало. Как будто у меня были в руках картинки паззла, и все картонки в отдельности я видел правильно, а вот смысл всей картины был неясен и мог быть любым. Да, точно была картинка, например, женщина с занесенным для удара, ножом. Может она кого и убивает, а может и защищается от нападения на нее. Вот люди с открытыми ртами – но не ясно, они ругаются или поют. Только собрав все в одну целую рамку можно понять смысл резаного картона. А мне чего-то не хватало. Что-то тут было не так. Я очень многое понял в этой поездке. И честно и серьезно могу сказать, что я молодец. Что решился, что съездил. Что выдержал все это. Хотя мне было так страшно, как я только сейчас понял. И только там я понял как именно сильно и почему я очень боюсь Каина. И все же чего-то не хватает. А потому и решения нет. Когда я все, что мне нужно увижу, то решение, возникнет и будет признаком законченной работы по расследованию. Решение это не само по себе действие, а результат долгого и муторного упирания в проблему. И упирание это завершено тогда, когда, как награда, возникает решение. Это равносильно тому, чтобы узнать, как устроен твой мир после долгих экспериментальных исследований. Я пойму причины, законы, следствия и механизмы жизни в том пространстве, из которого состоит мир моих переживаний и который называется моя семья. Я разгадаю Тайну.

И я чувствовал, но никак не мог увидеть, чего же именно я не понимаю. Как будто это все время пряталось за моей спиной, и даже когда я пытался очень быстро повернуться, оно опять успевало прыгнуть мне за плечи. Что-то, что кажется мне очевидной банальностью, общим фактом, а это не так. Я измучился, но так ничего и не увидел. А тут мы и приземлились.

В аэропорту меня встречал папа. Я был так рад видеть его! Мне казалось, что месяц прошел, что я вернулся другим и умилился, увидев папу таким же, как оставил. Он улыбался мне. Какое-то время мне показалось, что он обнимет меня, но он так и не решился, а просто постоял, стискивая руками мои плечи и немного потряхивая.

Он спросил как Каин. Я сказал, что прекрасно. Он спросил, что я там делал. Я сказал, что был на концерте Каина, посмотрел экскурсию по городу с гидом, гулял и рассматривал достопримечательности. Папа с какой-то надеждой и полу-вопросом в голосе сказал:

- Значит, ты хорошо провел время.

- Интересно.

- Каин был тебе рад? – как бы спросил он, но одновременно и утверждал это. Стало ясно, какой единственный ответ он ждет от меня.

- Да.

- Я очень рад, что у вас сложились добрые отношения. А то все последние годы он очень переживал за тебя.

- Да. Я понимаю.

- Вы же родные братья. Ближе вас друг другу никого нет.

- Да. Конечно.

- Он старший. И ты должен относиться к нему с уважением.

- Конечно. Я старался вести себя с ним с уважением.

- Я уверен, если вдруг с тобой что-нибудь случится, а нас с мамой не будет, Каин всегда тебе поможет.

- Да. Конечно. Думаю, поможет.

Мы так разговаривали и шли к его машине. То, что говорил папа, было чистым враньем. И то, что я отвечал ему, было таким же незамутненным, кристальным враньем. Как же, поможет мне Каин в беде! Врагам моим он поможет! Но все это давалось мне легко, совершенно без каких бы то ни было усилий. Поддерживать папину ложь мне было нетрудно. И не обременительно. Папа в этот момент говорил мне на самом деле: «Этого нет. Но я хотел бы, чтобы так было. Мне бы этого так хотелось! И, пожалуйста, не обсуждай со мной ничего, чтобы начало рушить эту мою картинку. Я не знаю, что делать с тем, что есть на самом деле. Подыграй мне, пожалуйста». Он просил меня. И ничего не требовал кроме как подыграть. В этом не было насилия. И дать ему это было просто. Так просто. Удивительно! Я чувствовал его благодарность, и этого было мне более, чем достаточно. Насколько же это отличалось от общения с мамой. В этом смысле мама не только не просила, она даже не приказывала. Она сразу заставляла. Зачем? Ведь она могла бы получить тот же результат, если бы просто попросила. Я бы от любви дал, сам бы подыграл, вот как сейчас папе. Или ей нужен был какой-то другой результат? Не соучастие в ее иллюзиях и самообманах, как у папы, а что-то в принципе другое. То, что не достигается сотрудничеством. Может быть тот результат, который хотела получить она, непременным условием включал мучение жертвы. Иначе ее загадочные демоны не приняли бы жертвоприношения. Качественная жертва должна страдать, кричать и извиваться.

Мы договорились, что папа не повезет меня прямо домой, а довезет до автобусной станции и посадит на рейсовый автобус, который идет прямо к нам. И когда мы ехали уже в машине я, слегка замявшись и не зная как бы это назвать, спросил запнувшись:

- А как у тебя … тут?

- Все в порядке. Все в порядке, – немного засуетился папа. – Может быть, когда-нибудь, я бы вас познакомил. Ну не сейчас. Как-нибудь. Не сейчас. В будущем. Ты увидишь, какая она хорошая.

Он запнулся. Это уж было пределом нашей откровенности.

- Там видно будет. Как-нибудь, – сказал я. И решил воспользоваться легким папиным замешательством. В конце концов, почему бы не попробовать. С Каином это сработало.

- А почему ты не разводишься с мамой? – спросил я очень спокойным и серьезным голосом. Папа сразу понял, что придется отвечать. Он мне должен за то, что я подыграл. Он запнулся, и стало видно, как мучительно и с трудом пытается найти слова, чтобы действительно выговорить честный ответ. Это длилось несколько секунд. Мне даже показалось, что он надеется, что я откажусь от вопроса, устыдившись затруднений, которые доставляю ему. Но я ждал.

- Знаешь, - сказал он, запнувшись, – она из такой плохой семьи… Ты ее должен пожалеть.

И не продолжил. Как будто это все объясняло. Я был в полном недоумении. Я ждал всего чего угодно, но только не этого. Ничего не понятно. Получалось, что папа не разводился с ней из жалости?! Да нет, такого быть не может. Это же мама его тиранила. Она его угнетала и мучила. И это его надо было бы жалеть. Она вела себя как сильная, а он как слабый. Или правы все эти психологи, утверждающие, что к мучителям испытывают привязанность те, кого угнетают. Я не верил в такое. За что ее жалеть? И при чем тут вообще ее семья?

Но я, также был уверен, я слышал это, что он говорил мне правду. Чистую правду для него. Он искренне так думал. Но я не понимал его ответ. Нельзя жалеть насильников. Здесь мое христианское смирение давало явный сбой. Я отказывался жалеть злодеев в процессе их с удовольствием и выгодой совершаемых злодеяний. И я не верил в раскаянье тех, кто продолжал пользоваться плодами злодейства, пусть даже они потом и рыдали и били себя в грудь, но от неправедно нажитого не отказывались и оставляли его себе в пользование. Раскаяние должно быть материальным. Не знаю как точнее, но я чувствую, что одних слов мало. Злодеяние – действие, и раскаянье должно быть каким-то действием, чем-то реально затратным для злодея. Иногда и слова могут быть действием, если они на самом деле для конкретного человека дорого стоят. Иначе это все фуфло и в пользу бедных. В сериалах так любят сиропненько прощать. Еще никто и не просил о прощении, а герой бежит и ну подниматься над прошлыми обидами, как только слух пройдет, что злодей типа начал страдать по своим злодейским обстоятельствам. Фуфло.

Папа посадил меня в автобус, и на этот раз стоял и смотрел, пока было только видно. Что-то у нас с ним изменилось. За долгие годы у нас возникло что-то, только между нами. Он знал, что я ничего не скажу маме из наших разговоров, как и он не предупредил маму о моем отъезде и купленных билетах. И разговоры, и то, что мы ехали вместе. Какие-то отношения один на один. Это важно. Все последние десять лет между нами в виде переводчика и специалиста по мне стояла мама.

Я чувствовал, что постепенно все мои размышления складывались в острое и сильное чувство злости на маму. Она получалась крайней и виноватой. Куда ни посмотри, все она, все гадости в ее пользу и мне и другим в убыток. Она злой гений, мачеха из сказок. Внутри меня закипал праведный гнев. Он грозил разлиться беспредельно и затопить все. Я нашел виноватого! И от того, в чем она виновата, меня уже не спасти, урон мне нанесен и непоправим, но хотя бы я накажу ее. Пусть загублю себя и свою душу, но спасу всех – папу, Каина, даже если не себя. Я был готов задушить ее.

И тут я вспомнил Гамлета, принца датского. Как он орал на свою маму, и чуть не убил ее. И убил бы, скорее всего, но тут явился ему призрак его папы и напомнил, что мать трогать нельзя. А прям перед этим Гамлет реально убил Полония, хотя и не его хотел. То есть уже стал убийцей. Нет. Так нельзя. Ну, отомщу я. А что это изменит в моей жизни? Сделает меня еще хуже, чем я был до этого. Был я тихий сумасшедший, а теперь стану буйным и опасным сумасшедшим. Ну, запрут меня в больнице. И что, я проделал весь этот путь внутри себя и снаружи для этого? В таком случае не стоило. Должен быть другой выход. Я не знаю какой, но для меня должен быть другой выход. А так получается, что я хочу отомстить ей за свое положение, в котором оказался, но месть положения-то как раз и не изменит. Не отомстить. Я хотел бы ее наказать. Да. Потому что она ведьма.

Чтобы немного успокоиться я стал думать про Гамлета. Меня эта вещь всегда поражала своей полной, подробно описанной безвыходностью. Вот, пока читаешь, все время думаешь (я, во всяком случае, думал), что же надо было сделать Гамлету, чтобы… выиграть свою жизнь. Ведь парень попал похлеще моего. На минуточку, возвращаешься на каникулы из института и узнаешь, что совсем недавно вдруг и скоропостижно скончался твой любимый и уважаемый папа. А мама, как только формально стало возможным, тут же выходит замуж за твоего дядю и передает ему право распоряжаться всей семейной собственностью. До этого ты был законный и естественный наследник своего отца. И если бы мама овдовев, за дядю не вышла, то ты бы и стал владеть всем семейным делом. А тут это получается, что все отошло вроде как бы в приданное мамы. И хоть дядя и говорит, что ты теперь его наследник, но тебя никто не спрашивал. Куда-то передвинули, тобой распорядились, и выбора у тебя нет. Жри, что дают. И все окружающие ведут себя так, что вроде бы все в порядке. Всех это устраивает, никто не против. Ты девушку любил, а ей ее папа сказал, что не перспективный мол он тебе жених, и она бросила тебя, папу послушалась, а с тобой даже не объяснилась по человечески. Просто перестала общаться и все. И даже больше, потом по заданию папы своего и дяди твоего, гада, с тобой вроде бы как о чувствах разговаривала, а те за углом подслушивали, и она согласилась на весь этот обман. Предала тебя девушка любимая. Бросила и предала. И два друга институтских, которых дядя твой на правах нового хозяина пригласил пожить, приехали шпионить, а потом вообще согласились участвовать в твоем убийстве. И не надо, все они понимали, еще когда в Англию соглашались с ним ехать, вроде как сопровождать, а на самом деле – конвоирами до эшафота. Друзья предали. Мать. Да даже если бы папу не отравили, то все равно, мама выглядит отвратительно. Это же всем понятно, чтобы так выйти замуж, нужно было с дядей в любовниках быть еще при жизни мужа. Она изменяла отцу Гамлета, врала в глаза и с радостью выскочила за своего любовника. Даже если бы он братом мужу не был, все равно подло. И не убил бы дядя старого короля, если бы не был уверен, что вдова пойдет за него сразу и с радостью, и именно так он получит корону, в обход законного наследника. Фактически, мама предала мужа и отобрала наследство у сына. А главное, что всем вокруг все равно. Все усиленно не лезут в чужие домашние катастрофы! Один Горацио приличный человек, другом остался, в том смысле, что не закрывал глаза на очевидные вещи. А все вокруг рады начать жизнь с чистого листа, потому как, может и подозревают что, но тех, кто к новому хозяину подлизался, ждут всякие выгоды. Продали окружающие прежнего хозяина. Жена его предала. Брат. И вот один сын остался. И что ему во всем этом делать? Я раньше думал, что непременно посоветовал бы Гамлету бросить все это змеиное гнездо, собрать вещички и уехать жить своей жизнью. Пусть сами тут себя перегрызут и перепредадут наперекрест. Останется жив, встретит других людей, добрых, верных и честных. Полюбит еще хорошую добрую девушку, женится, дети у них будут. Все еще возможно. Теперь-то я понимаю, что это плохой совет. Для такого нужно ведь самому сделать вид, что ничего не было. Забыть, что папу убили. Уехать, чтобы ничего не напоминало, и было проще не помнить. Забыть. Сделать над собой усилие. И стать как те, от кого убегаешь. А чего тогда уезжать то? Если так, то лучше уж остаться и сделать такой же вид, что ничего не произошло. Дома-то лучше. Привычнее.

А если не так, то как надо было бы поступить ему? Шекспир же, кем бы он там ни был на самом деле, описал безнадежную семейную ситуацию. Члены семьи сговорились предать одного из своих. А остальным членам семьи придется выбирать. И тут получается, что либо ты встанешь на сторону убийц, либо на сторону убитых, и, скорее всего, будешь также убит. Гамлету же, при возвращении домой натурально предложили самоопределиться – ты с кем? Или-или. Или ты с нами («взгляни как друг на датского владыку!» - предлагает мама), или мы тебя убьем, как убили твоего отца. У нас сговор. А когда Гамлет прикидывался сумасшедшим, он просто тянул время, чтобы не выбирать. Ему очень, очень не нравился выбор, и он все время мучительно пытался найти третий путь. Но так и не смог. Я его чувствую, как близкую душу. Вот, несмотря на то, что в реальности его не только что нет, а и не было никогда, я бы так хотел ему помочь. Спасти.

И тут я аж подпрыгнул и сел прямо, упершись взглядом в лобовое стекло автобуса от пришедшей мне мысли. Краем глаза я отметит тетку, сидевшую рядом со мной, и испугано шарахнувшуюся к краю сиденья. Но так как я на нее не посмотрел и был очень занят своими мыслями, она немного поколыхалась и притихла. Я вдруг понял, что Каин был в положении Гамлета. И выбрал присоединиться к остальным. А Гамлет выбрал не присоединяться, остаться при своем мнении, и его убили. И больше вариантов нет? А моя роль в этой аналогии – призрак убиенного. Только в нашей ситуации с Каином, Гамлет все время пытается убежать от призрака, а эта навязчивая скотина, в моем лице, лезет и лезет выяснять отношения.

И тут я захохотал. Тетка начала, косясь, ползти к краю сиденья, намереваясь спасаться бегством, но автобус был битком. Не нужно пугать людей. Я посмотрел на нее и сказал, прикрывая рот рукой:

- Пардон, матушка, я в дороге немного выпил.

Это, как ни странно, совершенно успокоило мою соседку, а легкий перегар со свежей ноткой пива придал достоверности объяснению. Да, люди боятся сумасшедших, а если что-то привычное, типа пьяный, то и не страшно. Хотя в последствиях как раз все наоборот. Но тетка явно видела пьяных чаще, чем просто странных.

Так вот. Есть у меня совет Гамлету. Есть. Верни свои права, а уж потом решишь, кого карать, кого миловать и каким именно способом. Вот, посмотри на меня. Я тоже попал так, что представить страшно. Ты в сумасшедшего играл, а я им реально был. Но Господь милостив. И не дает испытаний выше того, на что ты способен. Потому что в противном случае это будет называться смерть твоя, а не испытания твои. Так что пока жив – все испытания. А я жив. И мои времена отличаются от твоих в частности тем, что у нас разводятся чаще, чем травят супругов. Хотя и так тоже бывает, по старинке. Но не в моем конкретно случае. А у тебя, как и у меня, ситуация называется «Предательство одного из супругов». У тебя мама папу предала, изменила. А смерть его была уже следствием. Так что, дорогой принц, давай выделим два дела в отдельные судопроизводства. Измена мамы отдельно. Убийство брата братом – отдельно. Ух ты, как красиво получается! Аналогия, однако. А у меня папа маме изменил. И она за это отобрала у него детей и все, что было. Он ей до сих пор выплачивает и деньги, и время свое. Такую большую цену она получает не за себя, а за меня. Она перевела меня в денежный эквивалент. Так что вина моей мамы в том, что она захотела получить с мужа – предателя больше, чем ей бы причиталось. А я лопух. Я консервы моей мамы. И вот только не надо жаловаться, кто кому сколько нервов до этого потрепал, почему и подлости были сделаны. Нервы отдельно, а реальные поступки отдельно. Папа маме изменил, это факт. Мама деньги за меня получала – это факт. Прилагала усилия, чтобы все так и продолжалось, как ей удобно. Таблетками кормила – тоже факт. Я вот все последнее время ни одной не выпил. И что? И где он ваш накопительный эффект новых курсов поддерживающей терапии? Пошел он на фиг, вместе с таблетками, приступами и психиатрами.

Я скажу тебе, принц, в чем твоя проблема. Ты пытаешься жизненные задачи решать, поднимаясь все в более тонкие и возвышенные смыслы. Утончая инструменты анализа. А ты ничего сделать не можешь, потому что нет у тебя ничего своего. Вот тогда, помнишь, когда ты дядю застал молящимся, и никого вокруг не было. Сам говорил, что вот ведь какая удобная ситуация, надо бы его тут и грохнуть в отместку. А потом начал ныть, вот, отец умер без исповеди, а этот теперь чистый, без грехов, поэтому сейчас не стоит, я подумаю еще. Да такими аргументами можно себя остановить, только если очень не хочешь в принципе убивать и ищешь себе оправдание. Вот это и есть твоя проблема. Если бы ты сказал в тот раз, нет, убивать его своей рукой втихаря не хочу. Не хочу быть похожим на него же. А захвачу ка я трон, принадлежащий мне по праву, и засажу мерзавца в башню на веки вечные. А мама пусть сама выбирает, в монастырь или так уедет в какое поместье, но королевой женщина ее поведения быть не может. Она предательница. И говорю я это не как сын или просто молодой человек, а как наследный принц. Это мое право! Отец у меня был король, и восстановить его честь я могу только став королем и выгнав узурпатора и предателя. И быть по сему. Я вот сейчас вернусь к себе в семейный замок и собираюсь… что же я собираюсь? Я собираюсь перестать быть маминой рентой. Для этого мне нужно делать все то, что мама старательно не давала мне делать. А именно, не впадать в приступы (а я и сейчас знаю, что как нечего делать могу потерять контроль над собой, как только перестану быть внимательным). Обеспечивать себя самостоятельно, без папы и Каина. Хотя как это сделать, у меня ни одной мысли пока нет. И главное, убрать маму с места посредника между мной и всем, что происходит в жизни, всем внешним миром. У меня сильных иллюзий по поводу самого себя нет. Думаю, не очень я хорошо разбираюсь в жизни. Но делать нечего, придется жить, с чем есть.

Я так понимаю, что я уже некоторое время, увлекшись, бормотал себе под нос, но делал это не громко, и соседка моя даже не сильно обращала на меня внимание. Однако, как выяснилось, остановку я свою к этому времени проехал. Когда я узнал про это и затрепыхался, оставшиеся пассажиры сказали, что проще доехать уж до конца, немного осталось, и на этом же автобусе вернуться. Он на конечной постоит минут двадцать и все. Я спросил, а где, собственно, конечная. Мне назвали небольшой городишко, повыше в горах.

- Что, никогда не был? – спросила моя тетка.

- Нет.

- Приезжий, что ли? Откуда?

- Да нет, я тут вообще родился.

- А что ж у нас-то не бывал?

- В этой стороне не приходилось. Я все больше у себя.

- А у нас тут церковь красивая. Туристы приезжают. А с дальнего края цыгане живут. Там у них свой поселок.

Тетка еще что-то продолжала говорить, пока мы въезжали в городок, и тут я увидел указатель. «Интернат Святого Фомы – 1 км».

Автобус остановился на, как я понимаю, центральном месте городка. Оставшиеся пассажиры повалили к выходу и моя тетка с ними. Я подошел к водителю и спросил, как быть, если я проехал свою остановку. Он высказался в том смысле, что, так и быть, подбросит меня бесплатно в обратную сторону. Но будет это через двадцать минут. И я должен пойти погулять, потому что автобус он закроет. Я спросил, можно ли оставить чемодан, он пожал плечами и разрешил. Уже в спину, он предупредил меня, что этот рейс у него на сегодня последний и лучше мне не опаздывать. Я вышел. Он тоже и пошел в соседний дом. Может там была у него диспетчерская. Я оглянулся вокруг. Это была даже не площадь, а такое расширение дороги, проходившей через город, и расширение это напоминало утолщение у питона, позавтракавшего кроликом и до сих пор переваривающего бедолагу. Тут был маленький магазин под названием Супермаркет, пара лавочек с едой и для туристов, газетно-журнальный магазинчик. Скамеечка перед ним в теньке. Все как везде. И указатель «Интернат Святого Фомы – 300м». Успею, подумал я, и направился туда.

Пока я прошел эти 300 метров, в голову мне прилезло столько глупостей и банальностей, что под конец дороги я одновременно и думал про это и изумлялся этому. Сколько мусора ползет в башку, неизвестно откуда. Я уже представил, что там, в интернате, живут милые, скромные и напуганные детки. И что я буду учить их музыке. И они раз от раза будут под моим чутким руководством становиться все спокойнее и веселее, музыка исцелит их от пережитых несчастий и они полюбят меня, будут благодарны и заботливы. И все тогда убедятся, что я хороший и необычный человек, а не странный. Окружающие начнут уважать меня и перестанут думать, что я ни на что не годен. Более того, они осознают, как ошибались, относясь ко мне раньше пренебрежительно и не видя всех моих редких способностей и достоинств, и раскаются. Кто они? Когда не видели? И в чем выразилась нелестная для меня оценка? Не известно. Но от этих мыслей мне сделалась приятно и сытно на душе. Это когда фантазируешь так, что уже чувствуешь это произошедшим, хотя умом-то знаешь, что все не правда. Будто уже получил все, что хотел, и даже успел и насладиться, и порадоваться. Думаю, это я так волновался, смущался и успокаивал себя.

Вышло все очень смешно, в определенном смысле. Когда я спросил у женщины, сидевшей у входа в здание с табличной «Интернат Святого Фомы», с кем я мог бы поговорить о работе учителя, она с большим изумлением спросила, а кого я собираюсь тут учить. Я прояснил, что являюсь учителем музыки и хотел бы поинтересоваться, возможно, им нужны мои услуги. Тут она смутилась, и высказалась в том смысле, что видно я ошибся местом, потому что интернат этот не для детей, а для неврологических пациентов, в основном для стариков, перенесших инсульт. И учитель музыки тут явно не требуется. Картинки с детьми, доверчиво прильнувшими ко мне и радостно заглядывающих мне в глаза, грохнулись наземь и разлетелись на тысячи маленьких осколочков моей очевидной глупости. Возможно, я даже покраснел, так мне стало неловко перед собой же. Женщина тоже чувствовала себя неловко и, видя мое смущение, захлопотала как-то все загладить. Она сказала, что очевидно, я просто ошибся улицей, возможно, мне нужно в школу, а это еще немного дальше, вверх и во второй переулок направо, на краю цыганского поселка. Там всегда не хватает учителей, и, наверное, мне именно туда. Я с энтузиазмом подхватил эту версию, позволяющую мне выглядеть хотя бы в ее глазах ошибившимся, а не полным идиотом. Да-да! Мне нужна именно школа. Я ошибся с интернатом. Шаркнул ножкой и поспешил вверх, в указанном направлении. Потому как если я признал, что была нужна именно школа, то не логично уже идти в противоположную сторону и бормотать что-то типа, я в другой раз, а сейчас у меня автобус. Был бы полный бред. И она бы подумала, что я сумасшедший. Времени еще немного было, и я подумал, что сверну в переулок, и постараюсь вернуться по какой-нибудь параллельной улице вниз к центру. Я недооценил маленькие городки. Первый переулок направо закончился тупиком, а когда я вернулся и дошел до второго, как сказала женщина, то никаких параллельных улиц вниз к центру от него не шло. А сплошь тянулись палисадники от дома к дому. Так я и дошел до школы. Последняя надежда была на то, что уже закончатся занятия и все будет закрыто. Но не тут-то было. Во дворе толкалось некоторое количество подростков, а директор, как на зло, оказался в своем кабинете. Примерно в это время я осознал, что автобус уже ушел вместе с моим чемоданом. Я стремительно реализовывал худшие мамины прогнозы. Интересно, я это специально или как?

Я изложил директору предложения себя в качестве преподавателя музыки, при этом ощущал, что интонации, с которыми я говорю, выдавали мои сомнения во мне самом же и в качестве моих предложений. Я как бы намекал ему, что правильнее будет со мной не связываться. Как-то так оказалось, что я делаю то, в чем совсем не уверен. Устраиваюсь на работу, о которой, честно говоря, не думал.

Директор слушал меня, внимательно смотрел, взор его слегка туманился, из чего я сделал вывод, что он параллельно с моим рассказом размышляет о том, как это все вписывается в его планы. И он нашел, что вписывается.

- Перспективненько. – сказал он. - Мне нужен учитель рисования, музыки и химии. У Вас как с химией?

Я интенсивно замотал головой, в смысле, она у меня отсутствует.

- Жаль, – сказал директор. – Мне муниципалитет выделяет деньги на дополнительные программы развития. С химией еще все не так плохо, потому что это государственная, а не муниципальная ставка. Я ее разделяю на других учителей, и они ведут химию по очереди. Раньше было и рисование. Его совмещал учитель физкультуры и краеведения. Но потом он ушел по семейным обстоятельствам и физкультуру веду теперь я. А вот рисование… Но, нехорошо пропадать муниципальным ставкам. Они на будущий год могут их сократить, если не используется. Так что, Вы к нам очень вовремя. В нашей школе ощущается назревшая потребность в музыке.

Так стремительно и мало осознанно, я оказался практически учителем музыки в небольшом городке в двадцати минутах езды от моего дома. Мы договорились, что я соберу свои документы и приеду к нему завтра, для оформления и знакомства с учениками. Директор провел меня по школе, показывая, что где находится, и было видно, что процесс для него имеет самоценное значение. Не важно – кому показывать. Он получал удовольствие, пока говорил о своих владениях. Директор мне понравился. В конце концов, если что-то пойдет не так, я всегда смогу сбежать, сказавшись больным. С тем и расстались.

Да, автобус ушел. Да, вечерело. И да, дорога, которая была двадцать минут на автобусе, пешком выглядела не такой привлекательной и намного длиннее. И тут я вспомнил, что еще сегодня утром проснулся у Каина, а к вечеру стою неизвестно в каком маленьком месте за тысячи километров. Деваться было некуда, и я потащился домой. Путешествие, так путешествие. Это пройдет у меня под грифом – приключение. И вообще то, на минуточку, я молодой сильный мужчина. Да.

Ошибку я совершил только одну, как я понимаю. Там, где дорога делала широкую петлю, я решил сократить путь и пройти напрямки. Были глубокие сумерки, и я не заметил продолговатую яму, по которой текла, вероятно, вода, весной и в дожди, а сейчас сохранилась закрытая плотной травой густая грязь. Угодил я туда только одной ногой и практически не упал. Только испачкал штанину до колена спереди. Ерунда.

Глава 5. Моя война.

Задним числом мне ясно, что то, как я устроился на работу, было прямым, явным и неотвратимым Божьим промыслом. Мне не оставили шанса увильнуть, и загнали как шар в лузу. Вероятно, мой Ангел Хранитель не рассчитывал на мое осознанное сотрудничество, здраво и по опыту рассудив, что объяснять мне будет дольше и бесполезней, чем привести, куда надо, используя мои же собственные глупости. Что ж, очевидно, что дело свое он знает, а со мной знаком не понаслышке. По методам его видно, что точно, мой это Ангел. Реалистичен, практичен, и не надеется на сотрудничество клиента. Мой.

Когда я вернулся домой, мама бушевала как тропический ливень. И доля правды в этом была – я действительно исчез куда-то на несколько часов, и никто ничего обо мне не знал. Она кричала, что страшно волновалась обо мне. Наверное. Она кинулась звонить папе, и говорила с ним как с помилованным убийцей, о том, что я нашелся, что я проехал свою остановку и потерял чемодан, и что она говорила ему, что нужно было привезти меня на машине, а не оставлять одного. И что конечно, у него теперь есть дела поважнее, чем собственный сын. Папа оказался виноват во всем. Но, как ни странно, это не сняло вины и с меня. То есть в том, что произошло, оказались виноваты и папа, и я, и весь мир, ополчившийся свести ее в могилу. Ну, про могилу я слегка приукрасил, но мама явно на всех выливала из себя мощный, ровный поток праведного гнева. Понятно было, что она делает, даже если и не до конца осознает это. Нужно было быстро вернуть себе рычаги управления всеми членами семьи. А то она могла и перестать быть самой важной фигурой среди нас. Она не знала, что происходило в ее мире почти неделю. А самое опасное, что не она решала, что будет происходить в ее мире и с теми, кто в нем живет все это долгое время. Этак все могли решить, что могут обойтись и без нее. Я очень устал к этому моменту, и меня уже было трудно достать. Физическая усталость – прекрасный буфер от чужих эмоций. Надо будет это попытаться использовать.

Я взял у нее трубку, пока она говорила с папой и спокойным голосом, сказал, чтобы он не волновался, все со мной в порядке, просто я от усталость слегка задремал в автобусе и проехал свою остановку.

- Да уж, - сказал папа, - видно разморило. – Намекая, что прекрасно заметил мое состояние при встрече. Я хохотнул в ответ.

- Было с чего. Доехал до последней остановки, и спросонья забыл чемодан. Представляешь? А автобус ушел. Да мало того, он был еще и последний! Во я попал! Пришлось тащиться пешком. Устал как собака, штаны вот где-то испачкал, а тут мама. (В моем голосе была снисходительная ирония.) Ну, ты понимаешь. Так что спасибо, что встретил. Пока!

И, не обращая внимание на мамины жесты, я положил трубку, не дав ей папу. Мама стремительно разгонялась до состояния торнадо.

- Почему ты не дал мне договорить с ним?! Что ты себе позволяешь?!

- Не о чем говорить. Я хочу есть и устал.

- Нет, есть о чем говорить! Что ты себе позволяешь?! Ты слишком много о себе возомнил! Куда ты пошел?! Я еще не закончила с тобой говорить!

Да, я начал позорно сбегать, стараясь сохранить видимость спокойствия. Но она слишком хорошо меня знала и читала как открытую книгу. Она бежала за мной и швыряла обвинения и претензии в спину. Они били и втыкались в меня, как если бы каждая фраза, воткнувшись, продолжала жить уже самостоятельно в моем теле. Это создавало внутри меня эффект возрастающей какофонии. Раз за разом вонзались отдельные музыкальные фразы из совершенно разных произведений. И попав в меня, они продолжали свои вибрации. Новая попавшая в меня фраза так же начинала звучать, не сливаясь с предыдущей. И через некоторый промежуток я уже не мог выносить этот разрывающий меня на куски омерзительный хор. Это была анти гармония и она уничтожала меня. Мне было физически больно от этого. Меня разрывал изнутри противоестественный мне анти мир, вонзающийся в спину и проникающий внутрь.

Это было как расстрел из лука. Я позорно дезертировал в ванную, потому что не был уверен, что сейчас не потеряю контроль над собой, и не захочу ее убить в порядке самообороны. А так как убить ее я не могу, она моя мать, то от этих двух сильных, противоречивых и невыполнимых стремлений, запросто могу вывалиться в истерику. И тогда это будет удобный для мамы результат, потому что моя самостоятельность закончится болезнью, а значит, это будет аргумент впредь пресекать и не допускать такой непозволительной свободы и самоуправства.

Мне надо было устоять. Это была война. Она воевала со мной, подминая мою волю, принуждая вести себя так, как нужно ей. И у меня не было другого способа выжить, как только бороться в ответ. Если на вас вероломно напали, то вы уже оказались в войне, которую не выбирали. И никого не волнует, что вы миролюбивы, склонны к культурным формам проживания и, вообще, пацифист. В войне оказываются по своей воле только агрессоры. А все остальные вынуждены устраиваться в условиях внезапных боевых действий.

Можно сдаться. Сразу, безоговорочно и максимум, что себе позволить, так это организовать подполье с редкими акциями возмездия, чтобы агрессор не чувствовал себя уж совсем вольготно. Это должно символизировать, что сдались вы печально, а не с радостью. И что вас надо хоть как-то учитывать победителю, признавать факт вашего существования. Не расслабляться. И возможно, откупаться от вас. Подполье ни на что не влияет, если только нет какой-нибудь третьей стороны. Это не мой вариант. За меня никто не заступиться. Папа, вполне может быть доброжелателен со мной, но на защиту не встанет. Надо смотреть правде в глаза. Подполье – это не мой вариант.

Можно вступить в бой, честный, открытый и погибнуть. Погибнуть потому, что агрессор нападает только тогда, когда знает, что сильнее. Судя по всему, это то, что произошло со мной десять лет назад. Я не понимал, что происходит, и был уничтожен, раздавлен превосходящими силами противника. Самое смешное, что и тут - как в реальных войнах. Никто лично вас не ненавидит. Просто понадобились ваши земли, ваши порты и вообще, ваше место в мире. Кому-то будет удобнее, если это отобрать. Так и мама, ей нужно было просто другое мое место в семье и мире. Ей так было выгоднее, удобнее выстроить свое собственное место, соблюсти свои «геополитические интересы». И она просто предпочла забыть, что то, чего хочет она, будет за чей-то счет. Конкретно - за мой – маленькой культурной страны с музыкальной столицей и блестящими перспективами, которой не повезло понадобиться в чужих сугубо прагматических и не культурных раскладах.

Но! Я жив! Я ожил просто чудом. До сих пор я не могу найти никаких простых объяснений того, что произошло и переменилось во мне от той фразы моего Ангела. Единственное разумное объяснение – это то, что Господь возродил меня к жизни. А значит, Он считает, что мне не нужно погибать. А значит, я должен бороться и найти способ победить того, кто сильнее меня и уже один раз практически убил. Господь велит мне победить. И я не чувствую, что Он велит мне мстить или наказывать. Значит, надо найти способ как. М-да… Ну, и как сбросить с себя иго иноземного порабощения?

Так я размышлял, притаившись на унитазе и заодно справляя естественные нужды. По коридору, как пантера, рыскала мама, время от времени выкрикивая все новые угрозы и призывы. При ее приближении к двери, я кричал в ответ, что ничего не слышно и пусть она подождет, пока я выйду. Делал вид, что мне не страшно. Принял душ и воровато выполз на кухню. Мама, поджав губы, накладывала еду в тарелки. От нее просто полыхало недовольством. Но сейчас она молчала. И я, как с Каином, стал ощущать, что мне нужно как бы заполнять паузы, что-то сказать, прервать гнетущее молчание. Вот ведь действительно интересно. Чужое молчание я принимаю на свой счет, как приказ, указание к действию. Но ведь можно посмотреть на это и по-другому. Это не мои проблемы, а переживание другого человека. Мне достаточно научиться не вмешиваться в чужие состояния. Ведь если я не стану подставляться и заполнять паузу, то другому придется как-то самому выбираться из положения, где его очевидным образом корежит от злобы и желания выплеснуть ее, освободиться. И он (или она), например, наорет на меня, но по своей собственной инициативе. И ему (или ей) придется самому найти повод, за что именно наорать, и принять за это действие ответственность на себя, прав он был при этом или нет. А если я начну заполнять паузу сам, то все равно на меня наорут, но уже прицепившись к моим собственным словам. Я буду виноват в том, что на меня наорут, потому что скажу что-то невпопад и не так и не то. А все ведь гораздо проще. Просто человеку рядом со мной хочется проораться. Я это чувствую и помогаю ему в удовлетворении этого его желания. Обслуживаю его грязные желания. А со стороны видится, что сам-то человек не виноват, а вот я постоянно заставляю его быть плохим, орущим, грязным. Мои слова его провоцируют. И все вокруг вроде как в это верят, и принимают за достойное оправдание. Думаю, что слышать желания других людей – это признак любви к ним. Такая ситуация как у меня, наверное, есть признак несчастной, безответной любви. Ты любишь, а тебя нет. Может, я, конечно, все это идеализирую по своему обыкновению, но я слышу, что чувствуют ко мне. Мне нечего поддержать в маме другого, если я слышу от нее ко мне только раздражение и злобу. А в промежутках – безразличие. Я безответно люблю свою маму. А она меня, кажется, нет. И когда я так говорю себе, я чувствую, что это правда. Внутри меня становится ясно и серьезно. И одновременно мое сердце обливается кровью. Я только сейчас понял смысл этой фразы. Спокойно и серьезно смотришь, как именно тебе больно от правды. И не отворачиваешься от нее. Не начинаешь бормотать какие-то глупости, подлизываться, что-то невпопад рассказывать. Не лебезишь, что бы только не видеть, как именно человек, которого ты любишь, не любит тебя.

Я обнаружил, что какое-то длительное время уже тихо. Мама внимательно и серьезно рассматривала меня. Я посмотрел ей в глаза. Она прищурилась веками снизу.

- Почему ты молчишь?

- Потому что ты кричишь.

- Я кричу потому, что я переживала за тебя!

- Нет. Ты злилась на меня, а не переживала за меня.

- Как ты заговорил! Это отец тебя настроил? Я переживала, что с тобой что-то случилось. Я так волновалась! А ты даже не позвонил, не предупредил.

- Почему я не чувствую, что ты любишь меня?

- Потому что ты черствый и злой! Как я могу не любить тебя? Ты же мой сын. Как у тебя язык поворачивается, говорить мне такое! За что ты меня ненавидишь?!

- Даже когда ты увидела, что со мной все в порядке, ты не была мне рада. Ты продолжала злиться. И сейчас не рада, что я вернулся. И злишься, что я уезжал. Ты никогда мне не рада.

- Это невыносимо! Я не могу с тобой разговаривать! Мне плохо!!!

Она с силой швырнула полотенце на стол и резко вышла из кухни. Я уже и не помню, когда в последний раз я держал такую речь, как сейчас. Я сопротивлялся ей словами! И она сбежала. Покинула поле боя. Вроде как я выиграл? Но радости у меня не было. Мне хотелось разрыдаться так горько, как никогда в жизни. Я видел и чувствовал, и это, несомненно – моя мать не любит меня. Вот та правда, от которой я бежал десять лет. Нет в ней такого чувства ко мне. Факт. Просто нет.

Я доел ужин, встал и медленно побрел в свою комнату. Проходя по коридору, я слышал, что она хочет и ждет, что я сейчас постучусь к ней просить прошение. Это был такой же приказ, который я раньше выполнял беспрекословно. Но сейчас и он не действовал. Приказ я слышал, но уже не выполнял. Мне незачем было ее прощение. С человеком, которого ты любишь, ты не можешь находиться в ссоре лишнее время. Тебе это тяжко. Ты думаешь, что и ему тяжко и спешишь помочь ему. По любви. А тут-то чего? Ей не больно. Я это вижу и я это слышу. А у меня болит душа. Теперь я хорошо знаю, где она располагается – там, где у меня сейчас болит, где обливается кровью мое сердце. Посередине груди. Ровно посередине. И я пошел спать. Такого длинного и невероятного дня у меня не было, кажется, за всю мою жизнь.

С утра я побежал к автобусу, прихватив все мои документы, которые могли бы в принципе понадобиться, по моему мнению, для оформления на работу. Водитель был тот же. И чемодан мой путешествовал с ним. И он же довез меня до городка на конечной. Я спросил, а можно ли я опять оставлю у него чемодан на сегодняшний день. Уж очень не хотелось тащить его в школу. Водитель страшно возмутился, долго объяснял мне, что и так нарушил все правила, потому что должен был сдать оставленный багаж в камеру хранения, и ехал бы я сейчас аж до столицы за ним. Но он так не сделал, а я опять за свое! Я долго извинялся, оправдывался и благодарил. И выгрузился-таки со своим чемоданом на питоно – желудочную площадь. Я поднимался вверх, поравнявшись с интернатом, увидел вчерашнюю женщину, которая направила меня в школу. Мы поздоровались, и она была рада узнать, как прекрасно она мне вчера помогла. Вот, у меня уже и свои знакомые образовываются.

Обратно я возвращался на последнем автобусе. Меня не было весь день и я не предупредил маму, когда вернусь. Мне не хотелось говорить ей про работу. На всякий случай созрела прекрасная ложь. Ее я и вывалил, когда пришел домой. Мол, мой чемодан увезли в столицу в камеру забытых вещей, и пришлось ехать туда. Все логично, вроде бы, но в какой-то момент я заопасался, что вот сейчас она меня покусает.

Ей не нравились изменения в наших отношениях. Происходило то, что я сначала сделал интуитивно, а потом только осознал. Раньше она всегда знала, где я. И если я не отчитывался или не предупреждал, она ругалась на меня. Это, само собой, было нужно для моей же безопасности, но делало меня ребенком, не имеющим своего времени. Это ведь не просто сказать, куда идешь, это ведь нужно было попросить разрешения под видом совета. А потом рассказать, как все было. Отчитаться. И выслушать критику под видом утешения. А сейчас она перестала чувствовать, что мое время управляется ей. И никак не могла взять все опять в свои руки. Взрослый человек – это тот, кто имеет что-то свое, чем пользуется сам, по своему решению. И может этим сам распоряжаться. Подарить, обменять, продать. И время – самая моя природная собственность. Если оно мне не принадлежит, то я раб. Нужно будет просить разрешение на использование своего времени у того, кто владеет мной. «Можно, я пойду поиграю?» А я верю, что моим временем распоряжается Бог. Только он знает, когда оно закончится, и я умру. Значит, я только его раб. Он владеет моим временем и мной. Раньше я не знал, на что Он мне велел тратить его. А теперь знаю. Я так понимаю, что Он велел мне тратить свое время на то, чтобы научиться не давать никому распоряжаться собой не по любви. И Он же устроил меня на работу. Значит, это все связано.

Если я устраиваюсь на работу, то продаю не только свое умение чего-то, но и время своей жизни. Иначе не было бы рабочего времени. Сколько часов своей жизни я отдам за зарплату, которую вы будете мне платить? В школе обмен меня вполне устроил. Там на каждом потоке было только по одному и не очень большому классу. У каждого класса урок музыки раз в неделю. Таким образом, пять дней в неделю по два урока. Нормально. Правда, я не могу сказать, много или мало мне за это пообещали платить, потому, что не с чем сравнить. Я не знаю, сколько это стоит. Наверное, в разных школах по-разному? Директор очень настойчиво сетовал, что муниципальные ставки на общее культурное развитее, куда входит и музыка, таковы и ничего тут не поделаешь. Мол, дискуссия бесполезна. Да мне это и в голову бы не пришло. Я настолько не понимал в этой теме, что боялся выдать свое невежество неосторожным словом, а не то чтобы на чем-то настаивать и о чем-то дискутировать. Моя немногословность нравилась директору. Один раз я очень испугался, что сейчас все обломится и провалится. Это когда выяснилось, что я официально до сих пор нигде никогда не работал, и у меня нет каких-то нужных регистрационных номеров. Ну, все, подумал я, кончилось чудо. Однако, Ангел Хранитель, задремавший было, живо встрепенулся и подсказал мне брякнуть, что вообще-то у меня есть номер пенсионного удостоверения, так как я инвалид. Директор воскликнул в том смысле, как это удачно, что я инвалид, потому, что это было чем-то удобнее для оформления. Потом спохватился, и выразил запоздалое сочувствие такому моему положению. Но информация эта его сильно обрадовала. Он видно объяснил себе окончательно мои мотивы и непритязательность болезнью.

На следующее утро я сказал, что пойду гулять и вернусь вечером. Она страшно возмутилась.

- Куда ты пойдешь?!

- Гулять. Когда вернусь, не знаю.

- Что за бред! Зачем это надо? – она как-то растерялась даже. А я понял, что в моих боевых действиях появляется еще один эффективный метод – не говори то, что будешь вынужден сказать, заранее. Откладывай до последнего – легче сбежать, когда будут пытаться остановить.

- Мне это полезно. И вообще, у меня совсем нет мышц. Мне надо больше ходить.

- Что за ерунда. И куда ты пойдешь.

- Еще не выбрал. Погуляю.

- Это совершенно не нужно.

- Пока. – И я выскочил из дома.

- Вернись сейчас же!

Частично я не врал. Я решить ходить на работу пешком. Потому что точно не Апполон. И как-то мне понравилось размышлять на ходу. Хотелось продолжить. Тем более, что расстояние где-то в семь километров не такая уж и большая дистанция. Это будет и дисциплина тела, и дисциплина ума. Мне такая идея понравилась.


А в школе было здорово. Сначала я очень боялся детей. О педагогике, еще со времен училища, у меня были самые смутные и очень общие представления, хотя мы учили. А потом и они стерлись, за ненадобностью. Поэтому, что делать с группой детей, смотрящей на тебя и ждущей, ну, что ты скажешь, я не знал. Да еще и Директор намекнул, что, мол, не очень хорошо получилось с расписанием, и первым же уроком у меня будет 6 класс, и при этом страдальчески закатил глаза. Я затрепетал.

В классе их оказалось семь штук. И самым вредным был самый маленький по росту. Это я узнал в тот же день, но попозже. Директор, зараза, мог бы и поконкретнее предупредить. Мои уроки проходили в актовом зале, там стояло пианино. Они расселись на стулья и уставились на меня. Я растерялся. Нервно схватил журнал и раскрыл его. И что делать дальше? Я посмотрел на них, как мне показалось, затравленно, и спросил, играет ли кто-нибудь из них на каких-нибудь музыкальных инструментах. Поднялись две руки. Один играл на скрипке, другой на аккордеоне. Уже хоть что-то. Я все продумал заранее, я знал, что я хочу с ними делать, но никак не мог понять, как к этому перейти. Я собрался с духом.

- Мы будем петь.

Молчат. А что я собственно, ждал? Пришлось продолжить.

- Сейчас я буду вас по одному вызывать, а вы споете мне один куплет любой своей любимой песни. Мне надо послушать, какие у вас голоса. Это нужно нам для того, чтобы расставить вас по голосам и у нас получится хор.

Молчат. Смотрят. Я был на гране паники. Тут я спохватился, что мне их вызывать надо. Сами не выйдут. И это нормально. Схватившись за журнал, как за веревку утопающий, я назвал первую фамилию по списку. Это была плотная девочка, которая стеснялась своей неповоротливости. Я сразу почувствовал родственную душу. Она затянула популярную песенку, подвирая, но вполне чистеньким голоском.

- О! – сказал я. – Сопрано! Нужно работать, конечно, над голосом, но сопрано – это очень хорошо. Садись. Следующий!

Их очень заинтересовало, что они есть что-то еще, какие-то загадочные слова, и возможно окажется, что ты узнаешь про себя нечто новое и удивительное оттого, что тебе дадут дополнительное загадочное название. Они заинтересовались, стали шептаться, хихикать над тем, как поют другие, напрягаться перед своей очередью и стараться придумывать песню покачественней, с их точки зрения. Я наслушался всякого.

Потом наступила очередь мелкого мальчишки с вороватыми глазами. Когда я вызвал его, весь класс притих и с интересом стал наблюдать. Я понял, что сейчас что-то будет.

- А я петь не буду. – сказал мальчишка. – Мне слон оба уха оттоптал.

- Может медведь? – уточнил я немного растеряно.

Вот. Это то, чего я боялся. В глубине души, я совершенно не понимал, почему меня должны слушаться дети, а также осознавал, что не имею никаких способов заставить их это делать. А вроде бы как это было нужно.

- Это Мике – медведь, – махнул он в сторону одной девочки, точно не надежде мировой оперной сцены. – А мне так целый слон! И не один! У меня их тут табун целый был. О, вы бы только видели моих слонов!

Он входил в раж и обретал наглость по мере того, как все внимание окружающих направлялось на него. Класс хохотал уже каждому его слову. Уже что бы он ни сказал, это воспринималось как удачная шутка, а пацана несло неудержимо. И с каждой секундой я упускал свою позицию. Надо было что-то делать. Я встал и пошел к нему. Росту я не маленького, а они еще сидели на стульях в круг, и спрятаться за парту возможности не было никакой. Он смотрел на меня с тревогой и вызовом. Ба, да он здесь записной шут! Веселит публику, потом огребает за хулиганство, но другого способа уважать себя у него, наверное, нет. Я почувствовал от него одновременно с вызовом и покорность расплате. Жертва своего класса. Мне стало так жалко его.

Я наклонился, взял его за руки повыше локтей, и, прижав их к его тщедушным бокам, поднял, практически на вытянутых руках вверх. В его глазах заплескался страх. Он был такой легкий и маленький. Сделав несколько шагов, я посадил его на не очень высокий шкаф рядом с пианино. Что делать дальше, я не знал. Он пока молчал. Пауза затянулась, и он стал приходить в себя. Нужно было срочно что-то сделать, иначе он вернет себе самоуверенность и продолжит шоу.

У меня, вообще, не бог весть какой по красоте, но очень сильный бас. Вот у Каина баритон, очень хороший, и одно время даже решалось, не выберет ли он вокальную карьеру. А у меня бас. Не очень богатый, но сильный. И тут я, глядя в лицо мальчишке, как рявкнул во всю мощь своих легких.

- Шалтай-Болтай сидел на стене.

Мальчишка вздрогнул от неожиданности и акустического удара, и чуть не свалился.

- Шалтай-Болтай свалился во сне, – назидательно продолжил петь я, отступая к пианино. Резко сел и заиграл. Следующую фразу я пропел как в училище на экзамене – с хорошей артикуляцией, не торопясь и во весь голос.

- И вся королевская конница, и вся королевская рать, не могут Шалтая, не могут Болтая, Шалтая-Болтая собрать. Пам-пам!

И повторил всю песенку еще раз в полную силу. Они никогда не стояли в двух метрах от поставленного баса. Пианино было чудовищно расстроено, что придало моему исполнению неожиданную брутальность и легкую зловещесть. Но публика была впечатлена. В их глазах не было испуга, а только восхищение новой явленной им миром мощью.

- Вот так-то, - сказал я и ударил последний аккорд еще раз для убедительности. – Пам-пам!

Потом я подошел к шкафу, где, замерев, сидел мальчонка, и громко сказал.

– Ну, что Шалтай-Болтай, будем слезать?

А когда я так же взял его и спускал вниз, то негромко сказал только ему.

- В моем классе я - главный артист. Понял?

Он кивнул, глядя мне в глаза, не испугано, но с уважением и интересом. То, что они между собой решат, что я «с приветом», это практически точно. А если они решат, что я еще и буйный «с приветом», то пожалуй, будут слушаться. Сомневаюсь, что это педагогично, но надеюсь только, что это не дойдет до директора.

Как я узнал потом, директору стало известно практически сразу, ему доложили все. Но он ничего не сказал мне, так что я некоторое время считал это своей тайной. А к мальчишке прилипла кличка Шалтай. Какое-то время он дулся, а потом все и он сам привыкли. Как сказали мне другие учителя, но уже потом, он был чистым наказанием для педагогов, потому что регулярно срывал уроки в угоду низменным желаниям класса не учиться, вызывая на себя страшный гнев взрослых, но остановиться не мог. На веселом бесстрашии и способности стоически переносить любые болезненные наказания зиждился весь его авторитет в школе. Ничего другого, ценного для его окружения, у него не было. Он был мал, худ, учился так себе и был из бедной семьи. Я был единственным из учителей, которых он как бы свысока игнорировал и на уроках не выпендривался. Да, еще директора он уважал и не доставал. Ну, это-то было понятно, директора, в общем, все уважали. Меня же ему общество прощало. Во-первых, я был один из двух мужчин среди учителей, а во-вторых, мои размеры не предполагала противостояния. Они относились ко мне как к айсбергу. Большой, и плывет по своим делам. Я не лез к ним в друзья.

Все шло хорошо первые четыре дня. И я даже расслабился. Однако… на пятый день, перед моим вторым уроком ко мне прибежал какой-то четвероклассник и сказал, что директор зовет меня к себе в кабинет. Естественно, я сразу же пошел. Когда я открыл дверь и сделал шаг, внутри меня все оборвалось. Там сидела мама. Она обернулась ко мне и посмотрела с улыбкой. Она была очень довольна собой и с директором у них была светская беседа. Я остановился как вкопанный. Все, что раньше было у меня в голове и в груди, рухнуло вниз, частично задержавшись внизу живота, а частично провалившись прямо в ноги, отчего колени стали слабыми. Как хрупок и уязвим мой мир!

Я молчал и смотрел на нее.

- Я была рядом и решила зайти, узнать, как тут у тебя дела. Должна же я знать, где ты пропадаешь все дни. Мы прекрасно поговорили и я теперь совершенно спокойна. Ну, ты идешь домой?

Я молчал. Директор тоже. Я окаменел. А он с живым интересом, переводил глаза с нее на меня.

- Я боюсь, что такой режим работы тебе непосилен, о чем мы и говорили с твоим директором. Думаю, может быть, сегодня он уже отпустит тебя пораньше. Тебе нужно отдохнуть. Мне подождать, пока ты соберешься?

И все это она говорила с тихой, доброжелательной улыбкой. И только глаза ее были стальные. Сытые такие и мрачные. И вдруг мне стало все равно. Я посмотрел на директора и обозлился. Что он меня вызвал, насладиться? Нравится ему это?

- Вы вызывали меня? – обратился я к нему.

- Да. Вы там говорили про настройщика пианино?

- Да. Это не инструмент. Это ящик с деревяшками. Я что мог, сделал, где-то подкрутил, но нужен нормальный настройщик. Это невозможно - так работать.

- Вы бы нашли, кого нужно. Вам же виднее, какой нормальный, Вы у нас в этом разбираетесь. И сообщите мне, сколько это стоить будет. А я уже посмотрю, может ли школа позволить себе такие расходы.

- Хорошо. Я выясню и скажу, – и уже обратившись к маме, - Не жди меня. Уезжай. У меня еще урок и потом дела.

Мама и не ждала от меня ответа. Она смотрела не меня. И тоже молчала. Заговорил директор.

- Да уж. Урок – это важно. Сейчас звонок будет. Дети, как Вы понимаете. – И стал подниматься из-за стола.

Мама тоже встала и направилась к двери. Подойдя ко мне, она сделала то, что никогда не делала раньше, ни в шутку, ни в серьез. Она потрепала меня по щеке и сказала: «Мой милый сыночек!» Директор стал провожать ее, как мне показалось, как-то даже лебезя и подлизываясь. Я стоял столбом. Внутри меня зияла пустота. И ни одной мысли, и только ощущение катастрофы. Все пропало. Он меня сейчас выгонит. К гадалке ходить не надо. Она пришла рассказать ему, что он взял на работу сумасшедшего шизофреника, у которого бывают буйные приступы, который сбежал от мамочки и его допустили к детям! Сейчас он меня уволит. А я еще Шалтая на шкаф посадил! Мне захотелось застонать. Он прогонит меня с позором. Вообще, раньше, мне бы хватило и половины того, что она сделала, чтобы уже начать мычать, кричать, топать ногами и метаться, убегать и зарываться в угол. Думаю, на это она и рассчитывала. И я был очень близок, но спасло меня то, что я боялся больше не ее, а реакции директора. А он еще ничего не сказал существенного. Хотя и так понятно, что он, скорее всего, сделает. Если я здесь что-нибудь выкину, а такую вероятность он не может отметать, то во всем обвинят его. Особенно сейчас, когда моя собственная мать его предупредила. Сейчас он вернется и скажет, что, к сожалению, не знал всех обстоятельств и нам следует расстаться. Я стоял на том же месте, как вошел, и ждал его. Он вернулся довольно быстро и печально посмотрел на меня.

- Ну, что мы тут стоим? Чего ждем?

- Вы уволите меня?

Он помолчал, а потом немного печально на выдохе сказал:

- Не сегодня. Вы себе представить не можете, сколько родителей я повидал. Идите. Одно разорение с Вами. И сколько может стоить этот настройщик? Идите, идите, пора уже.

И я ушел. На этот раз мы знакомились и пели с третьеклашками. Класс был большой, двенадцать человек. И я не повторил свою первую и самую важную ошибку. Я им с самого начала сказал кто я такой, как меня зовут, а уже потом про пение, хор и т.д. Все, как положено. А то первым двум классам я на испуге как-то забыл это сделать, а потом они друг у друга выведывали мое имя. Да, как учитель я неуклюж. Впрочем…

На обратном пути ко мне домой есть такое замечательное место – там дорога огибает выступающую скалу. И если на эту скалу забраться, то, как-то так удачно вид расположен, что далеко внизу видно море. И открывается спокойная панорама. Я залез на эту скалу, что было несложно (там неизвестно кем, возможно козами какими-то, натоптанная тропинка), расположился на выступе и не торопясь стал рассматривать мощную перспективу передо мной. Нужно было подумать. У меня сегодня опрокинулся мир. Моя мать пришла принести мне зло, разрушить мои достижения. Первые зачатки моей нормальной, человеческой жизни. Она знала, что она делала. Тут только я подумал, что ей же пришлось выслеживать меня как-то. Она что, кралась за мной вдоль дороги, прячась в кустах все семь километров? Выследила из засады, приехав на автобусе? Бред какой-то!

С другой стороны, зная ее, мне бы скорее нужно было насторожиться, что она не предпринимает действий по выяснению моих исчезновений. Она не поверила в прогулки. А я, что, такой дебил, что надеялся, что всерьез поверит? Нет, конечно. Понятно было, что это может сработать пару раз, не больше. А дальше она начнет выяснять правду и докопается. Может она с самого начала знала. Выждала момент, чтобы я расслабился, и воздействие получилось эффективнее, и нанесла точно рассчитанный удар. Она делала это все спокойно и осознано. Она осознавала, что делает. Она попыталась отобрать мои успехи. Разрушить, уничтожить все, чего я достиг, чем занимался, как бы мало это ни было. Меня. Это все стоило мне усилий, и делало меня более нормальным, отдаляло от болезни. Да какой болезни?! Нет ее! Есть только искусственная изоляция и сила внушения. И ее сегодняшние действия не имели никакой цели, кроме того, чтобы вернуть меня в дом, запереть и питаться моей не случившейся жизнью. Но, во-первых, она опоздала. Даже если директор уволит меня завтра, а теперь я этого буду опасаться все время, (она отравила меня тревогой!), то я пойду дальше. Мне не страшно. Терять-то нечего. Я могу не только музыке учить в школе. Я могу копать, переносить что-нибудь тяжелое. Да я вообще могу играть на свадьбах и похоронах, в конце концов! Если я не буду бояться за себя, я уж проживу как-нибудь и прокормлюсь. Один мой педагог в училище говорил, что музыкант – профессия не богатая, но сытная. Он, конечно же, шутил, но только отчасти. Он говорил, что настоящий музыкант - тот, кому не западло после лучших симфонических оркестров и самых престижных мировых залов, сыграть на похоронах соседа, потому что он знал и уважал его. Интересно, а вот, наверное, Каин сыграет на похоронах соседа. На моих – вряд ли, а на чьих-либо других - сыграет. Там, где это не касается меня, он ведь достойный и порядочный человек. С семьей ему только не повезло. Ладно. Я опять отвлекся.

Так. А во-вторых, то, что сделала мама – это просто ответный удар в нашей войне. Все нормально. Боевые действия продолжаются. В этом есть и положительный момент. Это уничтожает мои последние, почти неосознанные сомнения в том, что я все вижу правильно. Так оно все и есть. То, что случилось сегодня, уничтожило мои последние сомнения, как у Гамлета уничтожились сомнения в виновности дяди на спектакле бродячих актеров. Не призрак его окончательно убедил, а конкретное зримое поведение дяди. С того момента он был уже уверен, но все равно не знал, а что ему делать в такой ситуации. Вот и я, должен решить, что мне делать сейчас по сути, а форма найдется. Чего я хочу? Какова цель? Уйти из дома? Это не сложно. Но это не освободит меня. Вот Каин и не показывается здесь месяцами, живет где угодно, только подальше, и что? Он все это таскает внутри себя. Я не хочу жить так. Я не хочу уйти далеко – далеко, построить новую жизнь и бояться все время, что вот сейчас нагрянет мама и вернет меня обратно, как щенка к ноге, если и не физически, то всеми моими переживаниями, а значит и моим поведением. Она будет приезжать ко мне, даже если и не часто, и доводить до исступления и злобы. Или звонить. И доставать. Опускать вниз, в грязь, злобу, бессильную ненависть. Изводить. Я буду знать это, бояться и ждать. А значит, она все время будет жить внутри меня, как язва, даже если физически ее не будет рядом. Я не хочу так. Это будет иллюзия, что я от нее ушел.

А моя победа будет выглядеть очень просто. Даже проговорить стыдно. Я должен научиться не бояться моей мамы, где бы я ни жил, не управляться ею. И я должен стать таким, чтобы она не могла заставлять меня чувствовать так, как ей хочется. А значит - и вести себя так, как ей хочется. Вот это и будет моя собственная жизнь, моя Победа. Тогда только я узнаю, кто я на самом деле, сам по себе. Может, я окажусь не лучше, чем нынешний вариант меня, посмотрим. А пока я этого не знаю, и жить так не умею. Но я должен научиться. И самый эффективный способ научиться этому – быть рядом с ней и стремиться научиться этому из дня в день. Она думает, что успешно мучает меня. Нет. Она будет мучить меня не больше, чем тренажер. Каждый ее выпад – повод научиться владеть собой. Если я не владею собой, то кто тогда владеет мной? Пока она, а я хочу сам.

Как это будет выглядеть? Да, в общем понятно. Я должен делать то, что считаю нужным сделать, и при этом никогда не врать. Последнее существенно. В моем положении это - непозволительная роскошь и небрежность. Я не могу не только позволить себе врать, но даже недоговаривать, как вот в сегодняшней ситуации. За это она меня и поймала. Она использовала в своих интересах то, что я утаил из боязни. Если я всегда буду готов сказать правду, то я неуязвим. По крайней мере, в том направлении, в котором говорю. И это не потому, что я такой правдолюб и идеалист. У меня слишком много уязвимых мест, чтобы я мог позволить себе еще и врать. Это неряшливый метод. На любом вранье тебя можно поймать и использовать его против тебя. Врать – это самому заготавливать впрок оружие против себя для своих же врагов. Не врать достаточно трудно. Мы ведь врем для облегчения себе сиюминутной задачи. Необходимость вранья - это сделать сейчас полегче. А потом все это вскрывается и подрывает доверие именно к тебе, даже если все вокруг врут и так принято. Я не все. Я более уязвим всей своей предыдущей историей и необходимостью вести войну. Врать – это непозволительная роскошь для меня.

И кстати! Из этого вытекает и то, как мне вести себя с мамой. Я буду говорить ей правду. Такую и так, чтобы это была правда, которую нельзя использовать против меня. Потому что и правду можно вменить в грех. Если я ей скажу, например, «ты меня травишь таблетками», то она побежит к врачу и нажалуется на меня, что я совсем стал параноик. А врач меня спросит, говорил, мол? Если скажу, что нет, то совру, и мама будет знать, где я слаб и боюсь. И будет бить в это место. А если скажу, да, то врач станет считать, что я все больше схожу с ума и присоединится к маме и будет давить на меня. А мне это будет слишком. В данной ситуации мне надо ответить: «Я не пью сейчас таблеток, и чувствую сейчас себя лучше, чем раньше». Вот так я ей скажу. И то, если уж разговор зайдет.

Я а) не буду говорить больше, чем это необходимо по ситуации, и б) буду говорить только о том, что знаю или чувствую сам. Про ситуацию или про меня, а не про маму или кого-то еще. Ну, где-то так, я думаю. На первое время такого представления мне хватит. А дальше будем ориентироваться по местности.

Вот интересно! Я сейчас чувствую себя как на бесконечном военном марше. Придется все время двигаться вперед, к цели, напрягаться. И мне не страшно. А раньше я сидел в норе, и что-то само варилось внутри, и был я весь такой вялый. И мне представлялось, что силы жить люди получают в семье, дома, где их выращивают, воспитывают и готовят выйти наружу, в человеческую жизнь, чтобы чего-то там добыть для норы. Они выходят, там у них всякие трудности случаются. И возвращаются они зализывать свои раны, набираться сил и отдыхать в свой дом. С трофеями. Это такая жизнь, как будто у каждого есть нора, он из нее выползает, охотится или орешки собирает, а потом обратно, внутрь, юрк. И мне казалось невозможным для меня выйти в эту внешнюю жизнь, потому что когда я был дома, в своей норе, у меня уже сил просто жить с трудом хватало. А тут, я представлял, таким слабым и бессильным, я должен выйти и еще больше сил прикладывать для чего-то. А у меня их просто нет. Поэтому-то я все это время искренне считал, что я не смогу работать, и внешний мир только еще больше отнимет у меня сил, а ничего важного я там взамен не получу. А у меня и так мало, чтобы еще тратить непонятно на что и с какой выгодой.

А сейчас я вижу, что все совсем наоборот. Я в школе сил набираюсь, а домой возвращаюсь их тратить. Не зря мама так жестко пыталась и пытается пресекать мою жизнь вне норы. Я переменил угол зрения, и все оказалось совсем по-другому. Это у меня дома - лабиринт Минотавра с перерывами на прогулку. В моем доме, который я не хочу или не могу бросать, живет такой минотавр, такое чудовище, которое гоняет меня по бесконечным коридорам, а я убегаю и уворачиваюсь. Правда, в отличие от Тесея, я могу пять раз в неделю выходить в человеческий мир, и набираться там сил, греться на солнышке, отдыхать от минотавра этого сопящего и всех этих пыльных закоулков. Для того, кто привык жить в лабиринте – это громадное подспорье. Внешний мир - мой отдых. А дом мой – поле битвы и повышенного внимания к опасности. Вот только не надо стремиться ничего в этом внешнем мире достигать. Это лишнее. Будет война на два фронта. Моя карьера – это научится жить в своей семье. Так мне и нужно думать. И не расслабляться. Там, в моей норе, на меня могут напасть в любой момент. На моей норе прибита красивая табличка «Лабиринт Минотавра. Добро пожаловать! Вход бесплатный. Выхода нет.» Я прям вижу, как она выглядит, эта красивая табличка.

Еще тогда, в последние два дня у Каина, когда вокруг было много людей, большинство из которых, что называется, люди от искусства – поэт один, в разное время по отдельности заходили две, кажется, певицы, еще музыканты какие-то. Всех не помню, но они были богема. И вот тогда, в какой-то момент еще первого вечера, я ясно понял – мне их не догнать. Они убежали недостижимо далеко вперед от меня. Какие бы они ни были, как люди, как бы они себя ни вели, но от всех чувствовалось, что они рвутся вперед. Они всегда какой-то частью себя рвутся вперед. Даже когда спят, пьют и, наверное, трахаются. Какая-то часть их всегда рвется вперед. И именно на этом свойстве они есть то, что есть. Они достигли успеха во внешнем мире. Когда я вспоминаю училище, то ведь приходится согласиться, что нас учили не столько музыке, сколько рваться вперед. Только так можно стать кем-то во внешнем мире. Нас науськивали кидать себя вперед и обгонять. Да вся учебная программа была построена так, что успеть можно было с постоянным напряжением и почти чудом. Ты не смог бы учиться, если только учился. Нужно было рваться, запустить внутри себя механизм дополнительного импульса. Стараться! Я даже чувствую, где этот механизм расположен во мне. Когда даже просто вспоминаю и думаю про это, у меня начинает болеть солнечное сплетение. Когда то, подростками, мы стояли у начала красивой лестницы этого мира. У ее первой ступеньки. И все побежали наверх. Кто-то просто хорошо, оказывается, бегает. Но не он первый. Кто-то бежит не ахти, но умеет отпихивать тех, кто рядом, а значит, его мало кто обгоняет вокруг него. Кто-то, как Каин, бежит быстрее всех, потому что за ним гонятся его звери смерти. Он даже сделал из них часть своего загадочного актерского образа. И он - самый первый. А кто-то, как я, споткнулся в самом начале, запутался в ногах, ударился об стенку и упал. Потом кое-как встал и доковылял наверх, но позже всех, только до первой площадки и то, когда все другие уже давно разбежались по верхним этажам. И даже то, что кто-то мог мне в нужный момент в самом начале подножку подставить, не принципиально. Я - неважный бегун и у меня нет сил рваться вперед. И в этом внешнем мире мне величия и славы не догнать. Этот забег уже закончился, когда бежали те, с кем я должен был соревноваться. Сейчас бегут какие-то другие, но не мои и не я. И они достигают своих мест. А мне знаменитым композитором не стать. Я даже могу написать прекрасную и сильную музыку, но я не на тех этажах, где живут люди, чью музыку слышат, не часть этой среды жизни. Ну, например, принесу я партитуру… кому? Каину. Что бы я ни написал, он истопчет ногами и укажет мне дорогу в дурдом. Кому еще? Любому музыканту. Меня не знают. Спросят у Каина, а он им, конечно, скажет, не обращайте внимания, мой брат не в себе. А если я буду скрывать, кто мой брат… ну, возможно это поможет. Но обычной дорогой мне никуда не попасть. Они там, куда я должен был прибежать лет семь-восемь назад. Туда мне не попасть. Значит… можно расслабиться и наплевать на все это. Этот внешний мир, где живет Каин, и где тебя защищает известность и успех, не для меня. Я могу выбираться из своего лабиринта в какие-то другие места. И все равно греться там на солнышке и отдыхать от минотавра. Хрен с ней, со славой. Не мое это, ну, не мое. И главное, не обещать никому, что у меня это будет. Прежде всего, себе.

Вот композитор пишет музыку, улавливает, понимаете ли, актуальные вибрации современности и передает их так, чтобы многие люди опознали в них свои переживания и сказали – спасибо тебе, композитор, мы теперь ощущаем новое понимание мира и это даст нам импульс осмысления жизни! Ну, где-то так. И композитор, на славу поработавший для людей, получает почет, уважение, деньги и ту самую славу, на которую поработал. И все? Пришли люди, послушали в концертном зале и ушли. Да это же все равно, как микроскопом гвозди заколачивать! Ведь музыка, это!!!... Это невероятное что-то! Вот я слушаю внутреннюю музыку людей и меняю себя. Вернее нет, она меняет меня, если я ее слышу. Это сила! Но она моя, для меня, мной услышанная. И перемены во мне чудовищны и чудесны. Вот если бы все люди умели пользоваться музыкой как инструментом для понимания и прозрения, они применяли бы ее в повседневной жизни вместо психологов, например.

А музыку я могу писать не для того, чтобы ее исполняли, а для того, чтобы с ее помощью решать только свои проблемы. Вау! Написать симфонию разрешения моего конфликта с Каином. Да это круто! Или музыка моего отношения к маме. И если я действительно это сделаю, вибрации попадут в них, вступят в резонанс с их собственными ощущениями и переживаниями, и они тоже изменятся. Изменятся и наши отношения. Я хочу написать расколдовывающую музыку. Музыку конкретно моих отношений с конкретным другим человеком. Это должны быть заклинания. Расколдовывающие заклинания в форме музыки. Интересно, а можно ли написать музыку, которая расколдует Каина. Думаю, маленькая сюита, прослушав которую, Каин вдруг не обнаружит в себе гончих ада. Они исчезнут, растворятся. В принципе, это возможно. Чисто теоретически. Если я услышу подробно, точно и максимально глубоко его переживания и смогу подобрать звуки с другим, зеркальным гармоничным смыслом, то есть шанс, что привычный способ переживать себя у Каина заменится. Вместо одних внутренних вибраций поместятся другие, но положительные. Я даже себе не могу это четко сформулировать, но ощущаю, что знаю, что можно и знаю как.

Вот, например, еще вчера я заново переоткрыл оперу. Меня даже не очень смутило, что в первый раз это сделал Монтеверди своим «Орфеем» задолго до. Я открыл другую оперу. Я возвращался домой, шел по дороге и сочинял про себя письмо к Гамлету. Так, как если бы он был мой близкий друг, за которого я очень переживаю и пытаюсь помочь ему. Я очень хотел помочь ему, и мне казалось, что если он почувствует мое отношение, силу моего доброго стремления, эти чувства переменят его внутри и он справится и не умрет. Я желал ему выжить. А придя домой, уже поздно вечером, когда мама ушла к себе в комнату и стало тихо, я сначала записал текст своего письма между нотными строчками. А потом я вписывал ноты под текстом. Это не было прямое соответствие текста и звуков, как в песнях. Оказалось, что смысл одной фразы письма может соответствовать длинному музыкальному высказыванию. Или наоборот. И если нормальная опера, как я ее понимаю, это музыка, выражающая смысл какой-то истории, то моя опера выражала смысл отношений. Эта музыка выражает твои переживания по поводу твоих отношений с кем-то. Это - музыка отношений. Антропологическая опера. Или психологическая. Попутно я понял глубинный смысл минимализма и отверг его, как использующего недостаточно сложные смыслы и переживания. Минимализм – апофеоз эгоцентричности отношений. Там обычно один живой, а все остальное - так, повод повосхищаться своим восприятием. Не интересно. Я знаю, что можно описать звуками вибрации отношений между людьми. Это очень увлекательные мысли.

Тут я огляделся и понял, что времени прошло много. Собирались сумерки. Я успокоился и мог уже рассуждать здраво, насколько был в принципе к этому способен. Забрался я на это место и потому, что не мог идти домой. В том состоянии, в котором я заползал сюда, если бы я только переступил порог своего дома и увидел маму, то схватил бы ее за плечи, тряс и что есть мочи орал бы ей в лицо: «Как ты могла?!!!» И точно повредил бы ей что-нибудь существенное. Я не совладал бы с собой. И я не хотел приносить ей вреда. Слава Богу, за всеми этими мыслями об опере и вообще, я немного реально отвлекся, так, что на некоторое время не помнил про свои беды. Не вытеснил, а реально забыл на несколько минут. А потом уже вернулся в себя в другом настроении. И кстати, расколдовывающую оперу я, все равно, точно напишу. Но и мама никуда не делась. Вот прям сейчас я уже мог не хотеть трясти ее и орать, но пока не был уверен, что это желание не вернется с новой силой, если прямо сейчас окажусь дома. Мне чего-то не хватало.

С того самого момента, когда мы говорили с папой по возвращении, что-то фонило внутри меня. Какой-то звук, висел и длился на одном уровне. Что-то оставленное и недопонятое за спиной. Нужно вернуться и доделать. Папа сказал тогда, что я должен пожалеть маму, потому что она из такой семьи. Я тогда ничего не понял. И сейчас тоже не понимаю. Он предлагал МНЕ пожалеть ЕЕ! Пожалеть, это значит, что она сама жертва чего-то. Чего? Папа указал на ее семью. А что я знаю про это? Да мало и никогда особенно внимательно в ту сторону не смотрел. Мама как раз родилась в столице. А переехали они сюда всей семьей, когда мама была девочкой. Что-то там было, какая-то неясная и не очень хорошая история с дедушкиной работой. А потом дедушка умер тут, еще не старым, а как я понимаю, они надеялись вернуться обратно все вместе. Бабушка осталась тут и тут мама училась в школе, а потом в моем же училище. Но еще в училище она вышла замуж за папу. И где-то между рождением Каина и моим бабушка умерла. Я ее никогда не видел. И мама хотела вернуться уже с папой и с нами, но им так и не случилось. Нет. Я не знаю ничего такого, чтобы помогло бы мне разгадать папину загадку. Если даже и сказать, что маме нелегко жилось, то это ничего не объясняет. Нет у меня фактов, знаний о каких-то таких событиях, чтобы я увидел маму по-другому. Не могу я найти такое место внутри себя по отношению к маме, чтобы оттуда она виделась мне бедной, несчастной и достойной жалости и сочувствия. Не было у нее объективного, известного мне несчастья, которое оправдало бы все. С какой стороны не посмотрю – все монстр. Крокодил голодный.

И самое удивительное, что при всей своей неразборчивости в выборе средств, она так мало получила в жизни. Если сказать, что она ведьма, то вызывает удивление, как мало она себе наколдовала, в конце концов. Живет она, еще не старуха, в большом доме вдвоем с больным взрослым сыном, а муж и старший сын от нее сбежали. В ее жизни есть только домашние заботы изо дня в день, не очень трудные и не разнообразные. У нее есть знакомые. Нет друзей. Когда к нам заглядывают ее приятельницы – это не часто и ненадолго. Она редко выходит к кому-то. Только по домашним делам. Я не знаю, чего бы она хотела. Или о чем бы мечтала. Но она не кажется тоскующей о чем-то. Она не интересуется реальными мужчинами, но я видел, как она по-особенному смотрела на некоторых актеров в фильмах. Наверное, у нее есть какие-то романтические фантазии. Но в реальности у нее есть только плоская как равнина обыденная жизнь. И она не хочет ее покидать. И меня не выпускает, потому что тогда она останется совсем-совсем одна. Неприлично одна. И будущее ее понятно. Если ничего не произойдет извне ее жизни, то она будет медленно стариться, проседая внутрь себя и теряя последние связи со всем миром и людьми. Ей не нужна близость ни с кем. Ей никто, на самом деле живой не нужен. Если бы она чего-то захотела, то ведь у нее достаточно возможностей. Но желаний у нее нет. Если вдруг ей что-то хочется, она всегда говорит, что НУЖНО купить то-то и то-то, потому что так-то и так-то. Как бы оправдывает сама себе. Она, как крокодил. Я не могу представить, как так можно жить. А с другой стороны, половина меня во мне от нее. Как так может быть? Не понимаю.

Действительно, а как так может быть? И тут меня осенило. Да она больная! Она, а не я!

Вот, что у меня фонило всю дорогу! Я все время искал такую картину происходящего, такое понимание моего мира, чтобы оно включало в себя и объясняло все важные вещи, без исключения. И был один вопрос, который не давал мне покоя глубоко в душе. И он был такой пугающий и непонятный, что я сам выгонял его из головы до этого времени. Кто голосом мамы отдавал приказы заклятия? Кто тот темный маг, который попытался заколдовать меня на болезнь, если я посмею покинуть дом и уехать к Каину? Это ведь было. Было. Для меня это так же несомненно, как все другое. Была еще какая-то мистическая или магическая составляющая этой истории. И пока я не пойму ее, я не смогу понять последнюю доступную для меня правду про мой мир.

Мама не выглядит как злодей. Даже по обстоятельствам ее жизни. Ну, например, договаривается злой человек с темными силами. Понятно, о чем договариваются – ты мне вот сейчас все успехи и радости земные, а я тебе потом - свою бессмертную душу. И жизнь у такого человека становится веселее, сытнее и гораздо успешнее по всем жизненным показателям. А то, что при этом его душа гниет и разлагается, то это очевидно не всем, а сам запродавец с какого-то момента и не ощущает потери, пожалуй. Вот, как я про злодеев раньше говорил – добыл неправедно и продолжает пользоваться. Может даже теоретически и признает, что не очень хорошо в отдельных случаях получилось, но от нажитого отказываться не собирается, потому, что ему нравится так жить. Ему хорошо. Он доволен. Он радуется. Мама же не радуется своей жизни. Скорее совсем наоборот.

Она больная, но болезнь ее не медицинская. Не физическая и не нервная. Не психиатрическая. Наверное, духовная. Внутри нее, как вирус, живет какой-то злой бес. Демон. Энергетическая сущность. Кому как понятнее. Хотя мне, по любому, далеко не понятно. Вся эта тема туманная и неопределенная. Мало кто про бесов может профессионально рассуждать. Но я вот его видел. Маминого. Он мне говорил, я его ощущал на себе. Поэтому для меня это самая что ни на есть реальность. И я помню, я много раз это видел и чувствовал, но не знал, как назвать и как это думать. Внутри мамы живет какое-то зло, при приближении которого меняется свет вокруг, становится синим. А внутри себя ощущаешь тоску, страх и муторность. И это зло, внутри мамы, разогнало от нее всех близких, а с теми, кто остался, заставляет вести себя бесчеловечно. Вот я недавно удивлялся, почему мама предпочитает сразу заставлять, а не попросить. Где-то я слышал, что бесы питаются мучениями людей. Поэтому мама мучает всех, и мучается сама. Потому что у нее с бесом не похоже, что договор. Она ему сама средство передвижения и первая подручная еда. И все, кто в радиусе достижимости, должны мучиться, и испытывать плохие чувства. Кормить беса. Жить, как в аду, тогда бес, живущий в маме, как в скафандре, получает привычную ему пищу. Да они так в наш мир и проникают! Поселяются в человеке, именно как вирус. И если это не договор, как со злодеем, в смысле, я в тебе поселюсь, а тебе за это славу и успех, потому что ты такой сильный и довольный, что сам я не войду, без твоего согласия. Пусти, за плату, пожить через тебя в этом мире. Как-то так. То без договора, оплаты и согласия, скорее всего, он может вселиться в тех, кто уже и так живут, как в аду, в своих переживаниях. Их внутреннее состояние сродни бесовской реальности. Человек должен сам носить внутри себя ад, чтобы бес вошел в него беспрепятственно, как к себе домой. Подобное стремится к подобному.

Да, в таком свете все получает непротиворечивое описание. Тех, кто живет рядом с ней, мама сводит с ума. Остальные в страхе разбегаются. Она не знает, как по-другому жить с людьми. Но ведь где-то она этому научилась. Если она это умеет, значит, кто-то ее этому научил. На своем примере. И, научившись, она ничего другого не может. Не умеет жить и радоваться. Нет никого, с кем бы у нее были принципиально другие, нежные отношения. Все либо на расстоянии, а чем ближе – тем хуже. И тем хуже людям, чем ближе к ней. Я вот вообще. Да, интересная, должно быть, семья, где воспитывают таких дочерей. А с виду, как у нас, нормальная, уважаемая. А дочь жила в таких чувствах внутри себя, что в ней поселился бес и бесплатно. Может это и имел ввиду папа, когда говорил, что у нее была такая плохая семья? Похоже. Внутри меня, несмотря на всю чудовищность этих объяснений, непрошибаемое чувство правильности этой картины.

Тогда получается, что моя мама больна. Бесовским вирусом. Часть членов семьи разбежалась, чтобы не заразиться. И оставили меня, чтобы ухаживал. Я заразился, но переболел и выздоровел. Может и иммунитет теперь у меня есть к этому виду, как от настоящих вирусов. Долго болел. Но выздоровел, с Божьей помощью. А в такого рода болезнях только так и можно поправиться, судя по всему. А мама у меня хронически больна, да еще и остается постоянно заразной. И находится в бреду, так как не видит, что больная. И никого нет рядом, чтобы за ней ухаживать. А бросать больных и беспомощных нельзя. Бог не велит.

Ей никто не поможет, кроме меня. Потому что не поймет, в чем помогать. Вот я знал, знал! Догадывался!!! Была одна неувязочка. Вот папа, мама, Каин – сделали мне много плохого, нехорошо со мной поступали и продолжают поступать. Но мои чувства к ним не соответствовали их поведению по отношению ко мне. Я ведь продолжаю их любить. А по идее, не должен был бы уже. Да, они обижали, предавали и бросали меня от своего собственного страха и слабости. Они панически бежали от беса, пихнув меня к нему, чтобы только спастись самим. Им нормальность не давала признать проблему и увидеть ее так, как она есть. Я же чувствую, что они хорошие в душе, только слабые и не очень сообразительные. И боятся бесов. Потому что они чувствуют присутствие бесов, но в их сознании бесы не существуют. А от такого даже у самых приличных людей крыша может съехать легко. И они впадут в панику. Любой человек от сильного страха может впасть в панику. Это не повод перестать его любить. Да… забавная у меня семейка.

Такая версия происходящего нравится мне еще и потому, что, судя по всему, мамин недуг не генетический, как я печалился о своей шизофрении. А то я уже начал немного переживать, что если мама у меня крокодил, то кто же я? Мне такое описание мира нравится гораздо больше, без предопределенности. Я вижу, что мне делать, как жить, и что при этом я могу еще и быть хорошим человеком.

Мне нужно будет сначала понять, что есть правильный уход за мамой при таком заболевании. На данный момент у меня даже представления нет, как отличать ее человеческие переживания от проявлений ее болезни. В чем ее поддерживать, а чему сопротивляться? Как правильно ухаживать за человеком одержимым бесом? Да. Надо будет литературу почитать, подумать, с кем бы проконсультироваться. Моя идея с расколдовывающей музыкой приобретала дополнительные перспективы. Ну, и самому бдительность нельзя терять. Даже с иммунитетом мне не так чтобы совсем безопасно, как я понимаю, да хоть вот по сегодняшней истории с директором.

Я поднялся и стал спускаться вниз. Вниз оказалось потруднее, чем наверх и я пару раз немного проехался на заднице, но без разрушений для брюк. Пустяки. Отличное тут место, надо будет еще как-нибудь.

Я шел домой, и мне было спокойно на душе. Было очень много важных, нужных и достойных дел. Мир был мне понятен, и место мое в нем было достойное. Кстати, понятно, что делать на работе. Если у меня будет десять мини-хоров в школе, по количеству классов, то в конце года, а если повезет то и к Новому году, можно устроить показательное выступление и конкурс. Всех, от первоклашек до десятого. Родители и муниципалитет должны быть довольны. В актовом зале и с награждением победителей. А для личного удовольствия и чтобы обезопасить свое место работы от ликвидации, мне очень хочется создать небольшой школьный оркестр. Мы будем выступать везде, где только можно будет – на открытии местных памятников, ярмарок и всяческих мероприятий. Да хоть в интернате Святого Фомы для пациентов и персонала. Да хоть на юбилеях знатных работников нашей местной винокурни! Да везде, где нормальные люди будут праздновать свою жизнь. И если мы будем, хотя бы более-менее прилично играть, нас полюбят и будут рады видеть. Я не Каин, но я сделаю очень приличный оркестр. Клянусь! Я уже опросил ребят, кто на чем играет. У меня есть пять скрипок (сказывается близость цыганского поселка), один аккордеон, один кларнет и три пианино. Для начала нормально. Еще человек пять сказали, что хотели бы музыке учиться, но негде. Нужны хорошие духовые и одним кларнетом не обойтись. Где бы взять трубу и геликон? И ударные. Кстати, у меня есть подозрение, что из Шалтая получится шикарный ударник. А с большим барабаном в оркестре на улице он будет смотреться так умилительно, что все дамы слезами восторга изойдут. Он же прирожденный артист! И вообще, всю перкуссию на него можно повесить. Пять скрипок – хорошо. Аккордеон – хорошо, но как переупотребить три пианино? А если все у нас получится, то нас будут приглашать на самые важные жизненные события – свадьбы и похороны. Каин сдохнет от зависти!

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

«Дорогой Гамлет! Надеюсь, ты получишь мое письмо еще до дуэли с Лаэртом. Это важно. Ты в большой опасности. Тебе грозит смерть. И если я даже скажу тебе вовремя, что дуэль – подстава, оружие с ядом, а вино отравлено, то ничего принципиально не поменяется. Тебя все равно убьют. Рано или поздно. Принц Гамлет умрет. Не в этот раз, так через день. Они решили убить тебя, значит это вопрос времени. Тебе нужно найти выход. Проход в другой жизненный сценарий. Его, этот проход трудно увидеть, потому что он все время на глазах. Он очевиден, поэтому незаметен. Сценарии меняются тогда, когда мы меняемся, как персонажи. Ты должен увидеть, каким другим ты будешь, чтобы остаться жить. Принцу Гамлету не выжить. Остаться в живых может только Король Гамлет. Твоего отца тоже, кажется, звали Гамлетом? Не знаю, сколько там было до тебя, пусть ты будешь Гамлет Второй, Король Датский. Во всех своих размышлениях ты не испробовал только одно – самому рискнуть всем. Ты лояльный и хорошо воспитанный. Ты пытаешься найти свой путь между чужими страстями. Не получится. Открою тебе маленький секрет, что тебя убивают в финале, а если ты сейчас читаешь мое письмо, то финал еще не настал, Горацио говорит «почил высокий дух!». Ты действительно хочешь быть почившим высоким духом, а не живым духом, пусть даже не таким уж и высоким? Даже как Принцу тебе не удастся не запачкать руки в крови. Полоний, Лаэрт, а в конце и дядя.

Когда не понимаешь, куда жить, когда близкие сговорились против тебя, а тебе грозит смерть, единственное, что спасает – перейти за грань страха и самому разжать руки, которые удерживают важные для тебя до этого вещи. Чего тебе терять? Близких практически не осталось. Образ себя в своих же глазах? Социальный статус? Сегодня ты Принц, а завтра дядя лишит тебя права наследования. Встряхнись и перестань быть игрушкой в чужих руках. Я, читавший твою пьесу до конца не один раз, говорю тебе – тебя убьют, тебе больше нечего терять. Единственный твой шанс – мятеж и захват власти самому. У тебя есть для этого все. Армия пойдет за тобой. И тогда ты будешь знать, что тебе делать. Получи власть по праву крови и любви к отцу. Потому что только так ты сделаешь то, для чего рожден – осуществишь правду и справедливость в своей стране. Для этого ты сын своего отца и это ему должен. Осуществи свое предназначение.

Дорогой друг! Я очень переживаю за тебя. Я верю, что все у тебя получится. И когда я в следующий раз открою книгу с твоей пьесой, то она будет называться «Король Гамлет II» и финал у нее будет совсем другой. Я даже специально не буду открывать твою книгу в ближайшие дни – дам тебе побольше времени. Я верю в тебя! Удачи!

Твой искренний друг, Исаак!»




События
31.10.2013
Краткий отчет миссии международных наблюдателей на выборах Президента Азербайджана
подробнее
31.10.2013
Предлагаем вниманию посетителей нашего сайта новую книгу Ольги Лобач
подробнее
22.01.2013
Продолжаем публикацию
цикла эссе Ольги Лобач:
Вдова убитого оборотнем,
Вольная химера,
Вампиры

подробнее
28.12.2012
Брат мой, Каин.
Психологическое расследование
Ольги Лобач

подробнее
09.06.2012
Поправки к Переходным положениям
проекта ФЗ "О внесении изменений
в части первую, вторую, третью и
четвертую Гражданского кодекса РФ"

подробнее
01.06.2012
Уточненный текст поправок
в проект Гражданского кодекса РФ

подробнее
25.05.2012
Поправки, предлагаемые в текст
новой редакции Гражданского Кодекса

подробнее
18.05.2012
Новый Гражданский кодекс России
имеет коррупциогенные факторы.

подробнее
26.04.2012
Суд создал искусственные
препятствия защите прав граждан.
118 жителей Чеховского района
остались без судебной защиты.

подробнее
29.03.2012
Особое мнение к Меморандуму
подробнее
26.03.2012
Меморандум наблюдателей
Международной организации
«За справедливые выборы»
(опыт дистантного экспертного
наблюдения за выборами)

подробнее
14.03.2012
Оспаривается акт органа местного
самоуправления о земле:
стоит ли ждать от районного суда
справедливого решения?

подробнее
14.02.2012
Почему экспертное сообщество
не обсуждает статью В. Путина
«Демократия и качество государства»

подробнее
26.12.2011
Роман Елены Котовой
«Третье яблоко Ньютона»

подробнее
12.12.2011
У ВАС ЕСТЬ ПРАВО НА ОТВЕТ!
подробнее
20.07.2011
Иммиграция в Австрию: законно и гарантированно.
Новые услуги, предоставляемые Коллегией и ее партнерами

подробнее
22.06.2011
Институциональная коррупция
подробнее
16.06.2011
Россия не является юридической провинцией Запада
подробнее
18.05.2011
Жертва долга
подробнее
18.05.2011
ТАСС НИ НА ЧТО НЕ УПОЛНОМОЧЕН
подробнее
19.04.2011
ЭКСПЕРТНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ВЫБОРАМИ: пример из практики
подробнее
09.03.2011
Реформа и контрреформа: реформирование судебной сферы приводит к усилению власти чиновников
подробнее
15.02.2011
Обсуждение статей С.Мирзоева в эфире радиостанции "Говорит Москва"
подробнее
12.02.2011
Опубликовано интервью на сайте BBC
подробнее
10.02.2011
"Нужно поставить вопрос о продолжении судебной реформы"
подробнее
28.01.2011
Судебная реформа: что дальше?
подробнее
29.12.2010
Институциональная коррупция и реформы. Некоторые итоги десятилетия
подробнее
27.12.2010
Три года рейдерских атак. Будет четвертый?
подробнее
19.11.2010
Избиения профессионалов. Неутешительные выводы
подробнее
03.11.2010
О выборах на Украине 31 октября 2010 г.
подробнее
01.10.2010
Следственный аппарат: Реформа под руководством президента
подробнее
02.09.2010
СМИ о деле А. Шматко: неожиданный поворот (продолжение)
подробнее
01.09.2010
СМИ о деле А. Шматко: неожиданный поворот
подробнее
31.08.2010
Реформа следствия как часть политической реформы
подробнее
23.07.2010
Дорожная карта судебной реформы
подробнее
05.07.2010
Недосказаное о праве и власти
подробнее
21.06.2010
Неподсудность как признак всевластия чиновников
подробнее
07.06.2010
Бизнесмен — самый зависимый вид человека
подробнее
05.06.2010
Стиль и казус
подробнее
11.05.2010
Три года рейдерских атак. Продолжение.
подробнее
13.04.2010
Три года рейдерских атак
подробнее
24.03.2010
СМИ о деле А.Шматко
подробнее
12.03.2010
Без комментариев
подробнее
02.03.2010
Краткое заключение миссии международных наблюдателей «За справедливые выборы» по выборам в Палату Представителей парламента Республики Таджикистан
подробнее
19.02.2010
Отчет о деятельности наблюдателей Международной организации «За справедливые выборы» по выборам Президента Украины 7 февраля 2010 года
подробнее
23.10.2009
Выборы оказались богаче и парадоксальней существующих стереотипов
подробнее
29.09.2009
Поздравляем с почётным званием!
подробнее

© 2002-2013 МКА "Мирзоев, Мостовой и партнеры" | info@advokaty.org
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru